Кирилл Алексеевич Шатилов 
Под флагом серо-золотым

Торлон – 2

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan - FantoMKilleR; OCR, ReadCheck - sergeant_; Conv - Igorek67)
«Шатилов К. А. Торлон: Алое пламя в зеленой листве; Под флагом серо-золотым; Кровь и грязь»: Издательство АЛЬФА-КНИГА; Москва; 2010
ISBN 978-5-9922-0542-8
Аннотация

История, начавшаяся с таинственных злоключений Уилфрида Гревила, торговца тканями из средневекового графства Уэссекс, постепенно разрастается в эпическую сагу…
Замок Вайла’тун с прилегающими к нему поселениями отделен от остального мира непреодолимой стремниной реки Бехемы с юга и Пограничьем, обширнейшим лесом, населенным дикими племенами рыжеволосых дикарей, с севера. В надежно оберегаемых придворными писарями летописях говорится о том, что где-то за Бехемой и Пограничьем обитают и другие народы, но простым людям знать об этом ни к чему. Да у них и без того повседневных забот хватает…
В этом мире нет места колдовству, феям и драконам, но жизнь персонажей наполнена удивительными событиями. Если приглядеться к ней повнимательнее…

Кирилл Шатилов
ПОД ФЛАГОМ СЕРО-ЗОЛОТЫМ

За дверью, как и предполагал Хейзит, оказалась круглая зала со сводчатым потолком. Посередине стоял вырезанный из цельного ствола дуба массивный стол, окруженный пятью креслами с высокими, обтянутыми мягким синим бархатом спинками. Все кресла были помечены различными гербами, представлявшими собой сочетания доспехов, оружия, растений и животных. Они ярко выделялись на синем фоне и первыми привлекали к себе взгляд вошедшего. Затем гость обращал внимание на стулья попроще, выстроенные двумя рядами вдоль стен. Если кресла предназначались для наиболее приближенных советников Ракли, то стулья — для всех остальных, кто имел право участвовать в совете.
Было похоже, что Норлан, как и Хейзит, ступил на каменный пол легендарной Тронной залы впервые. Он внимательно озирался по сторонам, не то вспоминая слышанные об этом месте истории, не то стараясь получше запомнить увиденное.
Из центра свода вниз опускалась цепь, на которой над самым столом висело здоровенное деревянное колесо, сплошь утыканное толстыми свечами. Сейчас свечи были погашены за ненадобностью, поскольку из единственного бокового окна на стол падал косой солнечный луч, показавшийся Хейзиту пыльной радугой. Пыль здесь происходила от мебели и растянутых по стенам шкур убитых на охоте животных, а цвета радуги свет приобретал, проходя через затейливый витраж, больше похожий на распустившийся прямо в стене цветок, нежели на окно.
— Я привел их, — громко сказал Олак, но ему никто не ответил.
Тогда он по-хозяйски обогнул стол и направился к дальней от входа стене, в которой поспешившие за ним гости увидели еще одну дверь, скрытую от посторонних глаз красивым желто-серым пологом. За ней находилась укромная комнатка с низким деревянным потолком, расписанным затейливыми разноцветными узорами, и стенами, сплошь затянутыми толстыми коврами. Ковер лежал и на полу, так что Хейзит, когда вошел, не услышал даже собственных шагов. Зато увидел перед собой длинную лавку, заваленную подушками. На ней полулежал бородатый мужчина неопределенного возраста в просторной полотняной рубахе, закрывавшей его плотную фигуру по самые щиколотки и отличавшейся от одежды простого фолдита разве что богато вышитым воротом да тонкой работы медными бляшками на широких рукавах. Мужчина был босиком, что еще усиливало сходство с обитателем окраин Вайла’туна. Сидевший у него в ногах Локлан производил впечатление благородного эделя, снизошедшего до разговора с простолюдином. Волосы Ракли — а в роли «простолюдина», как нетрудно было догадаться, выступал именно он — всегда такие же пышные и кудрявые, как у сына, хотя и потемней, сегодня выглядели всклокоченными, будто их отдали на откуп ветру, что завывал в трубе горевшего здесь же, у стены, очага. Воспаленные глаза с красными белками, недоверчивый взгляд которых встретил входящих, выдавали бессонную ночь. Нехитрое убранство комнаты довершали несколько железных канделябров, расставленных по углам. Если не считать пламени очага, они, единственные, разгоняли царивший здесь полумрак неровным, мерцающим светом.
— Ступай, Олак, — сказал Локлан, вставая с лавки и делая несколько шагов навстречу гостям.
Слуга послушно, хотя и с неохотой, исчез за дверью.
— Вот те, о ком я тебе говорил, отец, и чьи смелые соображения заставили меня помешать твоему сну, — продолжал Локлан, ободряюще подмигивая Хейзиту. — Ты сам изъявил желание побеседовать с ними, и они явились по твоему зову.
— К чему такие церемонии, сын? — раздраженно отмахнулся Ракли, облокачиваясь на подушки и не предлагая гостям сесть, поскольку садиться было не на что. — С Фокданом я имел несчастье встретиться вчера, про Норлана слышал от его отца с пеленок, а подмастерье Хейзит был надеждой и опорой безвременно ушедшего от нас мастера Хокана. Вспоминаешь его, мальчик?
Хейзит не сразу сообразил, что обращаются к нему, но незаметный шлепок по ноге от Фокдана привел его в чувство, и он поклонился:
— Да, хевод Ракли. И теперь даже чаще, чем раньше.
— Хорошо. О родителях надо помнить всегда. И стараться поступать так, как поступили бы они. — Ракли встал и подошел к очагу. Подол рубахи скрывал его босые ноги. — Как ты думаешь, твой отец предложил бы то, что, по словам Локлана, предлагаешь ты?
Хейзит безошибочно угадал в вопросе скрытый подвох. Вынужденный отвечать, он решил не юлить, а слушаться внутреннего голоса.
— Думаю, что нет.
— Вот и мне так кажется. — Ракли протянул к огню руки, как будто ему было холодно, хотя в комнате стояла удушливая жара. — Он был честным строителем, знал свои силы и никогда не стал бы предлагать того, что не смог бы осуществить сам.
— Я могу сделать то, что предлагаю, — окончательно осмелел Хейзит. — И готов это доказать.
Ракли оставил его замечание без ответа и повернулся к Фокдану:
— А ты почему не сказал мне вчера всей правды, виггер? Разве у тебя не было возможности убедить меня, что нужно отозвать наш отряд?
— Была, хелет Ракли, — поклонился в свою очередь Фокдан. — Но я даже сейчас не уверен, что это правильное решение.
— Не уверен? — Теперь Хейзит точно знал, что означает выражение «сверкнуть глазами».
— Мне представляется более разумным не отзывать отряд из Пограничья, а усилить его надежными людьми, которые знают, что их ждет в лесу.
— А что их там ждет, по-твоему? — Ракли прищурился и стал похож на загнанного в западню волка, знающего свои силы и выбирающего, на кого из охотников наброситься первым.
— Мы не знаем, в каком состоянии осталась наша застава. Думаю, на ее месте пепелище. Укрыться там будет негде ни шеважа, ни нам. Зато без укреплений все пространство, которое она занимала раньше, хорошо простреливается из-за деревьев, так что у шеважа, если они ждут нас в засаде, будет бесспорное преимущество. Мы не знаем наверняка, сколько их. Вероятно, ваши лазутчики докладывают вам более подробные сведения об их перемещениях. Что до меня, то я полагаю, племена шеважа начинают объединяться, чего никогда не было прежде.
— Почему ты делаешь такой вывод? — Ракли отошел от очага и остановился напротив собеседника. Руки заложил за спину.
— Локлан участвовал в отражении первого штурма. Он видел, как все происходило. Шеважа напали на заставу среди бела дня, открыто. Их внезапность чуть не застала нас врасплох. По прошествии времени я прихожу к мысли, что с их стороны это была разведка боем. Нападавшие знали, что за ними идут более крупные силы.
— И обрекли себя на верную гибель? — Ракли покачал головой и посмотрел на Фокдана с сомнением, которому как будто подвергал все его последующие слова.
Однако тот не смутился и продолжал:
— Именно в этом-то все и дело. Может быть, я неправ, но мне кажется, что, если бы их племена по-прежнему действовали разрозненно, как встарь, ни один вождь не обрек бы своих людей, как вы говорите, на верную гибель. Если же власть теперь не у отдельных вождей, а у кого-то одного, он мог бы пожертвовать частью своих сил, чтобы осуществить более важный замысел. Что, как мы теперь, увы, знаем, и произошло. А если судить по тому количеству дикарей, которыми таким образом пожертвовали, нетрудно прикинуть, сколько их осталось и рыскает сейчас по Пограничью в поисках наших застав.
Хейзита от всего услышанного пробирал озноб. Фокдан никогда не делился с ним подобными соображениями. Почему? Или, припертый к стенке суровым взглядом Ракли, он сочиняет их на ходу?
— С чего ты взял, что мои лазутчики… — начал Ракли, но остановился. — Хотя ладно, это к делу не относится. Локлан, — повернулся он к стоявшему поодаль сыну, — та девица, что ты приволок из леса, еще жива?
— Хотя ты распорядился ее казнить, отец, я подумал…
— Так ты ослушался меня?!
— Да. То есть нет. Я просто не стал спешить.
Фокдан и Хейзит переглянулись. А они-то всю дорогу до Вайла’туна терялись в догадках о судьбе этой рыжей красотки! Кто бы сомневался, что Ракли не падет жертвой ее прелестей и не изменит себе! Странно, что он так спокойно выслушал признание сына в неповиновении приказу. В душе Хейзит обрадовался. И тому, что у Ракли появился достойный противник, и тому, что девушка по-прежнему жива и ее можно будет когда-нибудь снова увидеть. Если только Ракли не казнит ее собственноручно. Но он, похоже, возмутился лишь для острастки.
— Хорошо. Ты, наверное, прав: убрать ее с глаз долой мы всегда успеем. Не думаю, что завтра к нам пожалуют ее родственники. — Ракли даже позволил себе улыбнуться. Улыбка не предназначалась никому из присутствующих. — Надо бы ее как следует выспросить. Ты говорил, что пробовал с ней пообщаться?
Локлан кивнул, сдерживая радость от маленькой победы.
— Пробовал. Но она отказывается открывать рот. Как для еды, так и для разговоров. Только злобно шипит и зубами скрежещет. А потом теряет сознание.
— Значит, сама рано или поздно помрет. — Ракли подобный исход нисколько не трогал. — Где она сейчас, в каркере?
Он имел в виду одну из замковых башен, служивших временным пристанищем для тех, кто совершил ту или иную провинность. Из нее было две дороги: в лапы палача или на свободу.
— Не совсем. — Локлан потупился. — Я перевел ее в свой чулан.
В комнате повисла тишина. Стал слышен треск ни о чем не подозревавших дров в очаге. Хейзит понятия не имел, в чем тут подвох, но догадывался, что Ракли готов взорваться, невзирая на присутствие посторонних.
— В чулан? Она тебе что, любимая собака? Думаешь, раз девица, да еще смазлива, то чулан — самое безопасное для нее, то есть для тебя, место?
— За время переезда она очень ослабла, а там за ней присмотрят лучше, чем в каркере.
— Ну еще бы! Может, ты ее и в постель к себе уложишь? Вот уж истинно кто-то сказал, что глупость неистребима. — Ракли повалился на подушки и расхохотался.
Хейзит решил, что он плачет, но, когда понял, что ошибся, удивился еще больше. Раньше он представлял себе Ракли другим. Резким в словах — да, но сдержанным в проявлениях чувств. Теперь же перед ним сидел человек, измученный бессонницей, усталый от постоянных забот и срывающийся, выходящий из себя по мелочам. Уж не усталость ли заставила его принять их сегодня в надежде услышать не просьбы о том о сем, а готовые решения? Сколько же ему зим? Не такой уж он и старый. Вряд ли старше его отца, для которого грядущая зима стала бы пятьдесят первой по счету.
— Ладно, не хочу я это обсуждать, — сказал Ракли, отсмеявшись и вытирая кулаком слезы. — Если она воткнет тебе нож в спину, сам будешь виноват. Но раз уж она по-прежнему жива, нужно ее использовать. Пусть ее заставят есть и залечат рану.
— Рана уже заживает, отец.
— Я хочу знать, что она может рассказать. Фокдан прав в одном: до меня из Пограничья доходят самые что ни на есть противоречивые слухи. Хорошо бы разобраться, как там обстоят дела с шеважа на самом деле. А пока ты будешь любезничать со своей красавицей, неплохо бы поддержать наш отряд. Только ста мергов я для этого не дам. Норлан!
— Да, хевод Ракли, — вытянулся тот в струнку.
— Хотя Тиван мне этого и не простит, я думаю, тебе пора как следует проветриться и послужить своему народу.
— Да, хевод Ракли! — Щеки юноши зарделись. — Я готов, хевод Ракли!
— Ты в чьей десятке?
— Бегона Аларда, хевод Ракли.
— Сотня Ризи?
— Именно так, хевод Ракли.
— Вчера, как ты, вероятно, знаешь, мы совещались по этому поводу и в конце концов пришли к выводу, что сил в Пограничье послано достаточно.
— Ризи вызывал нас вчера, хевод Ракли. — Норлан с нетерпением ждал, в какую сторону подует ветер.
Хейзиту его рвение и откровенное подобострастие показались малоприятными. Обязательно надо будет рассказать об этом Велле. Едва ли ей стоит переживать, когда он отправится восвояси, к чему все как будто и идет. Тем более что его, похоже, ничего здесь не держит. Пусть она знает.
— Локлан, ступай, позови Ризи, — продолжал Ракли, словно черпая в необходимости отдавать приказы свежие силы. — Я объясню ему свой замысел. Ты, Фокдан, полагаю, будешь только рад найти прах отца и отомстить за него.
Фокдан наклонил голову. «Насколько же выигрывает человек дела, — подумалось Хейзиту, — в сравнении с человеком чина! Сразу видно, что выслуживаться перед начальством ему претит, да и привык он к тому, что Ракли далеко, а враг постоянно рядом. Хорошо бы он преподал при случае урок этому выскочке Норлану».
Локлан, замешкавшийся было на пороге, перехватил взгляд отца и торопливо вышел. Хейзиту показалось, что он даже рад возможности покинуть эту жаркую комнату. Сам Хейзит с удовольствием последовал бы за ним, если бы рассмотрение его вопроса не было отложено на неопределенное время. Вот так всегда: сперва дела военные, потом — все остальное. Хейзит никак не мог решить для себя, стоит ли посвящать собравшихся — и в первую очередь Ракли — в идею с обжиганием глины. С одной стороны, она представлялась ему наиболее практичным решением, однако, с другой, Ракли вел себя так, что делиться с ним сокровенным, особенно сейчас, было сродни кощунству.
Не успел Хейзит собраться с мыслями и снова поймать нить разговора, завязавшегося между Ракли и Фокданом, как Локлан вернулся. Стало понятно, что он не собирался выполнять поручение отца буквально, а послал за Ризи своего слугу. Значит, это ему все же важнее уличной прохлады — знать, о чем идет речь.
— Ваш незнакомец в шляпе не слишком мне нравится, — рассуждал вслух Ракли. — Я почти уверен, что это кто-то из шеважа, но в некоторых вещах я предпочел бы избегать такого вот «почти». Меня смущает его конь, хотя коня этот человек мог просто украсть. Что скажешь, Фокдан?
— Шеважа не ходят в одиночку. И уж тем более не сидят в седле так уверенно, как этот парень. Он не из наших мест.
Ракли поморщился.
«До чего же наши правители не любят допускать даже мысли о том, что не они одни живут на этом свете, — улыбнулся про себя Хейзит. — Уж не боятся ли они, что кто-нибудь из пришлых отнимет у них власть? До сих пор чужаков среди вабонов было не больше одного на целое поколение, да и те становились героями изустных преданий настолько быстро, что про реальность их происхождения забывали».
Последним из их череды был силач Мали, человек с черной кожей, поселившийся среди вабонов, когда дед Хейзита еще не родился. Пришел этот Мали неведомо откуда, говорил так, как будто пел, черты лица имел странно приплюснутые, волосы носил кучерявые, длинные и никогда не мылся. Реки боялся как огня, а потому вабоны решили, что пришел он не с другого берега, а откуда-то из Пограничья. В детстве Хейзит больше всего любил слушать историю о том, как Мали забрел в огород к какому-то фолдиту, и тот, позвав соседей, наверняка расправился бы с ним, если бы они не увидели, что произошло с собакой, которая от удивления при виде черного человека попыталась укусить его за ногу. Собака была поднята на вытянутых руках в воздух и разорвана пополам, причем Мали при этом с невинным выражением на лице улыбался потрясенным зрителям. Его на всякий случай не тронули, а он оказался совершенно не кровожадным, можно сказать, добряком, и никогда не прибегал к силе, если этого удавалось избежать. Он так и не выучился языку вабонов, но зато научил их некоторым приемам рукопашного боя, которые впоследствии весьма им пригодились. После смерти Мали от стрелы шеважа, настигшей его, когда он помогал возводить укрепления на заставе, которой теперь руководил Тулли, появились даже желающие дать его имя новому культу, однако возмущенные аолы не позволили. Правда, до Хейзита доходили слухи, что некоторые строители до сих пор умудряются втайне поклоняться его памяти и даже обладают какими-то тайнами ремесла, которыми отказываются делиться с непосвященными.
И вот за несколько дней — аж двое незваных гостей, если не считать попавшую в плен и все еще не казненную воительницу шеважа. Есть от чего прийти в замешательство и заподозрить неладное.
В комнату неспешной походкой вошел полноватый воин с короткой стрижкой и, как показалось Хейзиту, нарочито тщательно выбритым подбородком. Он приветствовал присутствующих едва заметными кивками и остановил спокойный взгляд по-рыбьи холодных глаз на Ракли. У Хейзита возникло ощущение, что он вот-вот зевнет со скуки.
— Ризи, — без чинов и вежливых обращений начал Ракли, — сколько у тебя осталось людей?
— Четыре десятка.
— Распорядись, чтобы сегодня же они покинули замок и отправились вслед за остальными. Сам-то сможешь с ними быть?
— Разумеется, хелет.
Было заметно, что он не рад только что полученному приказу, хотя бы и отданному исподволь, под личиной вопроса.
— Эти люди, которых привел Норлан, принесли весть, что наш отряд может ожидать засада. Кроме того, есть опасность вмешательства в войну нового, неизвестного нам пока противника. Нужно быть начеку.
— Я понимаю.
— Никаких поблажек Норлану. Пора ему на деле испытать все то, чему он якобы научился.
— Хорошо, хелет.
— С Тиваном я поговорю сам. — Ракли ходил взад-вперед, от очага к лавке. — Так, это еще не все. Сколько у нас свободных коней?
— Полсотни в стойлах. Еще столько же на пастбище. При необходимости, думаю, можно будет набрать сотни полторы.
— Возьми половину от того, сколько удастся найти. Посади на них самых опытных пехотинцев и поспешай за остальными. И еще. С тобой поедет вот этот эльгяр, которого зовут Фокдан и который неплохо разбирается в премудростях выживания в Пограничье. Во всяком случае, ему удалось спастись, и хоть этот поступок нельзя назвать героическим, проку от него живого будет куда больше, чем от мертвого. Все ясно?
— Судя по тому, что вы решили усилить отряд довольно серьезно, я понимаю, что главной моей задачей будет уничтожение всех шеважа в той округе, а уж потом отстройка заставы?
Хейзиту показалось, что Ракли, прежде чем ответить, бросил взгляд на равнодушно слушающего их разговор Фокдана.
— Да, именно так. Если только не удастся быстрым возведением укреплений способствовать главной задаче. Но учти, шеважа научились обращаться с огнем.
На лице Ризи не отражалось ничего, кроме полнейшей безучастности. Вероятно, Ракли слишком хорошо знал своего сотника, чтобы обращать на это внимание. Он сел на лавку, откинулся на подушки и, оглядев собравшихся, объявил:
— Жду хороших вестей из Пограничья. Вы все можете идти.
Хейзит, решивший, что военачальнику не до него, первым повернулся к двери, но на пороге услышал:
— Локлан и ты, подмастерье, задержитесь-ка.
Проходя мимо Хейзита, Фокдан дружески подмигнул ему и шепнул, что постарается дождаться снаружи. Сам он выглядел далеко не окрыленным новым назначением.
Когда комната опустела, с тонких губ Ракли слетел вздох облегчения. Оставшись только с сыном и безвестным юношей, он снова мог чувствовать себя так же раскованно, как если бы был один. Завалившись спиной на подушки, он вытянул ноги, поиграл босыми пальцами, заложил руки за голову и прикрыл глаза.
Хейзит решил, что собеседник собрался спать, но взгляд Локлана ободрил его.
— Так что ты там придумал, подмастерье? — не открывая глаз, спросил Ракли. — Если ты и в самом деле пошел в отца, то должен быть настоящим выдумщиком. Ведь, если я не ошибаюсь, именно он придумал, как он говорил, «кормить» камень. Правда, я так и не понял зачем.
— Ему казалось, что стены живые, — пробормотал Хейзит.
— А ты как считаешь?
— Я считаю, что здесь они хорошие и надежные, а на заставах — теперь совсем никчемные.
Ракли приоткрыл один глаз, словно хотел убедиться в том, что с ним по-прежнему разговаривает желторотый подмастерье, а убедившись, вновь прикрыл.
— Ну и что ты предлагаешь?
Локлан едва заметно наклонил голову:
— Я не вижу другого выхода, как только укреплять наши заставы. Если мы этого не сделаем, рано или поздно их сожгут.
— Это и ребенку понятно. Скажи — как? Камнем? У нас его нет. Как еще?
— Камень можно найти. — Хейзит все еще не знал, стоит ли делиться с Ракли своими сокровенными мыслями, но, судя по всему, иного выхода не оставалось. — Одну каменоломню я нашел прямо напротив Вайла’туна.
— Это где же? — встрепенулся медленно погружающийся в сон главный виггер Торлона. — Если не врешь, мне будет впору казнить моих каменщиков за то, что проглядели.
— Много камней находится на той стороне Бехемы.
Ракли присвистнул и досадливо махнул рукой, будто прогоняя собеседника:
— Великое открытие! На той стороне! Может, ты еще расскажешь, как собираешься их оттуда доставлять?
— Если нельзя переправиться через реку, то можно выкопать подземный ход. — Заметив, что теперь на него внимательно смотрят две пары глаз, Хейзит осмелел: — Я сумею сделать так, что потолок не провалится под тяжестью воды. Можно рыть не ровный проход, а со сводами, как в этой башне. Такой потолок будет прочнее. Да и дерева на подпорки жалеть не стоит.
— А время? Ты прикинул, сколько на твой проход уйдет зим?
— Смотря как глубоко рыть и сколько людей вы сможете на это выделить, хелет Ракли.
— Мало, потому что мы не можем забывать о заставах. Пока ты будешь копать яму, их, как ты заметил, сожгут. Как видишь, каменоломня близко, да только камня нам не видать.
— Тогда я смогу его сделать. — Вот оно, сорвалось.
— Сделать? — Ракли аж подскочил от такой наглости. — Локлан, ты слышал, что он говорит? И ты настаивал на том, чтобы я его выслушал? Знаете что, друзья хорошие, дайте-ка мне лучше поспать! Ступайте! Оба!
Хейзит отпрянул так, словно ему влепили пощечину.
— Из камня, который я готов сделать собственными руками и показать вам, построена эта башня. Только ведь она слишком древняя, чтобы найти строителя, который ее возводил. Он давно умер, никому так и не передав своего секрета. Когда мы сегодня шли сюда, я его разгадал.
Ракли недоверчиво погрозил Хейзиту пальцем, спустил ноги с лавки, подошел к ближайшему ковру и, отогнув его край, внимательно изучил стену. Локлан стоял у него за спиной, подсвечивая отцу факелом.
— Это настоящий камень, — наконец заключил Ракли, оглядываясь на Хейзита. Локлан утвердительно кивнул.
— Нет, — сказал Хейзит. — То есть это почти что камень, но я тоже смогу такой сделать.
Надо ли пояснять, что творилось в эти мгновения в его душе. Он совершенно не был уверен в том, что говорит. Только чувствовал, что у него все получится, если ему дадут время и глину, но ведь сейчас он стоял перед самим Ракли и настаивал на своей правоте. Так что если, в конце концов, он не справится, кто знает, какова будет расплата за подобную дерзость? Да еще допущенную в присутствии свидетеля.
— И ты придумал этот способ только что?!
— Да, на лестнице.
— Расскажи.
Больше всего он боялся именно этого естественного приказа. Естественного со стороны того, кто владеет Вайла’туном и от кого зависит слишком многое, чтобы церемониться с людьми. Для тех, кто привык зарабатывать на жизнь не поборами, а ремеслом, сохранение некоторых рабочих секретов разумелось само собой. Даже Ротрам никогда не делился с Хейзитом тайнами торгового ремесла, заключавшегося всего лишь в том, чтобы знать, где, у кого и когда купить подешевле, а кому и когда продать подороже. Что уж тут говорить об оружейниках, пивоварах или строителях, соревнующихся друг с другом в легкости, аромате и прочности? Их секрет можно было иногда выкупить, но выспросить — никогда.
— Давайте я вам лучше покажу, когда у меня получится, — не веря, что отважился на такие слова, пробормотал Хейзит.
Если он теперь уступит, то навсегда останется жалким подмастерьем. Если нет — ему могут открыться такие горизонты, о которых он и не мечтал.
— А ты, я вижу, не так прост, как прикидываешься, — задумчиво покачал головой Ракли, кладя ладонь на плечо сына. — Как ты полагаешь, чего он добивается?
Локлан улыбнулся, давая Хейзиту понять, что никто не собирается на него сердиться.
— Обычно люди хотят славы или денег. Не удивлюсь, если он не прочь подзаработать.
— Ты ошибаешься: обычно люди хотят и славы, и денег. Чего же хочешь ты, подмастерье?
Ему предлагали сделать выбор. Вернее, назвать свою цену. И Хейзиту внезапно сделалось так спокойно и нестрашно, словно он всю жизнь ждал это мгновение. Почему бы не ответить, когда тебя спрашивают?
— Я хочу стать строителем. А если мне удастся с вашей помощью наладить изготовление камней, то зачем отказываться от лишних денег?
Ракли оставил плечо Локлана в покое. Подойдя к очагу, он положил в него толстое полено из тех, что лежали тут же, и некоторое время наблюдал, как языки пламени облизывают сухое дерево.
— Вот видишь, теперь он заговорил по-взрослому! — Ракли поковырял в очаге кочергой. — И что тебе нужно, чтобы начать?
Хейзит ответил сразу, не задумываясь.
— Я знаю, что при замке есть своя гончарная мастерская. Мне понадобится глина, но я не могу пока позволить себе ее купить. Одолжите мне ее для работы, а через несколько дней я принесу вам готовые камни.
— А потом?
«Он похож на Ротрама, когда тот слышит о готовящейся вылазке в Пограничье, — мелькнуло у Хейзита в голове. — Деньги, жадность и расчет. А я-то что делаю? Неужели торгуюсь с самим Ракли?»
— Потом вы дадите мне еще глины, а я сделаю еще камней.
— А потом — еще? — Да.
Ракли отставил кочергу, отряхнул ладони и скрестил руки на груди. Когда он повернулся к собеседнику, лицо его не выражало ничего, кроме усталости.
— Ты думаешь, твой секрет изготовления камней из глины надолго останется секретом для других строителей? Не скрою, я приятно удивлен тем, что мой молодой подмастерье умеет рассуждать здраво и придумывать новые средства строительства, а также достаточно дерзок, чтобы держать их в секрете от правителя, коим меня по-прежнему считают в этих местах. Однако я не менее огорчен тем, что он лишен дальновидности и не понимает, что желание обогатиться за счет неведения других еще ни к чему хорошему никого не приводило.
Хейзит мысленно прощался с родными и не спускал глаз с бороды Ракли. Он поспешил, конечно, поспешил с изложением своего замысла, а тем более в такой неприемлемой форме, да к тому же сейчас, когда Ракли явно мается после бессонной ночи под грузом навалившихся забот.
— Поэтому, — продолжал тот, не меняя позы и глядя то на одного, то на другого юношу, словно сравнивая, — я предлагаю тебе покровительство Меген’тора. Вижу, что ты удивлен, но зато теперь ты будешь знать, как делаются у нас важные дела. Я говорю с тобой так откровенно потому, что нас не может услышать никто из посторонних. А Локлан будет тому свидетелем. Он, кстати, рассказывал мне о тебе и до поездки в Пограничье и после. А поскольку я знавал старого Хокана, то мне известно, откуда ты родом. Мои люди, особенно виггеры, частенько бывают у вас в таверне. Так что я надеюсь, что могу на тебя полагаться и считать, что твое молчание не требует лишних клятв — оно в твоих же интересах. Ты пока все понимаешь, что я говорю?
Хейзит сглотнул подступивший к горлу комок, взглянул на посмеивающегося за спиной отца Локлана и поклонился:
— Все будет, правда, не совсем так, как ты, наверное, думаешь. Но об этом нам еще представится случай поговорить. Для начала действительно тебе придется доказать, что ты тот, за кого себя выдаешь. Даю тебе три дня, чтобы превратить мою глину в камень. Через три дня я жду тебя здесь же, в замке. Принесешь камень — будем решать дальше. Не принесешь — лучше не приходи и не отвлекай меня своими бредовыми идеями.
— А как насчет подкопа под Бехемой? — напомнил Локлан. — Мне эта идея бредовой не показалась.
— Что ты говоришь! Не показалась! — Ракли оглянулся через плечо. — Вот ты ею тогда и займешься. Надеюсь, не все землекопы ушли в Пограничье. Пусть берут мотыги и копают. Только мне почему-то кажется, что в лучшем случае у них получится еще один колодец, доверху наполненный водой, а вовсе не подземный ход, по которому мы когда-нибудь будем носить с того берега камни.
Локлан почесал затылок и вопросительно посмотрел на Хейзита.
— А лучше все-таки не трать время зря и займись нашими пленниками. Их есть о чем порасспросить.
Пленниками? Ты считаешь пленником и того безобидного парня, что пришел к нам через Мертвое болото и принес то, что осталось от нашего предка?
— Разве не ты говорил мне, что он все время порывается куда-то уйти, вспоминает каких-то никому не известных людей и вообще действует и ведет себя подозрительно?
— Мертвое болото кого хочешь сведет с ума, если сразу не убьет. Этот Вил — славный малый. И я с удовольствием потолкую с ним.
— Вот и порешили. — Ракли в который уже раз прилег на лавку, поелозил, устраиваясь поудобнее, поменял подушку под головой и, повернувшись на бок, спиной к гостям, пробурчал: — А теперь оставьте меня в покое и дайте поспать. Если кто меня до вечера разбудит, огрею его кочергой и зажарю.
Локлан показал Хейзиту на дверь.
Они тихо вошли в Тронную залу. Локлан плотно задернул за собой желто-серый полог. При их появлении из-за стола встал Олак, похоже, нисколько не смущенный тем, что его застали сидящим на месте, которое ему не предназначалось.
— Сходи к Скелли и принеси для подмастерья Хейзита верительную грамоту, чтобы он имел возможность проходить в замок в любое время, когда сочтет нужным. Это распоряжение Ракли.
Олак понятливо кивнул и, как показалось Хейзиту, исчез прямо в стене. В свое время он наслушался от строителей всяких историй о тайниках и замаскированных ходах, позволявших знающим людям перемещаться по замку в считаные мгновения. После всего увиденного и услышанного он бы не удивился, если бы сейчас в одном из коридоров столкнулся лицом к лицу с Ракли, которого они только что оставили в лишенной даже окон комнате. Ходили слухи, что у хозяина замка существует двойник. Кто-то даже говорил, что у него есть брат-близнец и что вообще Ракли — это не один человек, а два разных.
Между тем Локлан повел Хейзита не тем путем, через стену, каким привел их сюда Олак, а по внутренней лестнице башни, через цокольный этаж, где неожиданно оказалось полным-полно народу. Здесь находились хозяйственные помещения, склады оружия и провианта, какие-то мастерские, если судить по доносившимся из-за дверей перестукиваниям молотков, и кухня, щедро распространяющая во все стороны запахи ничуть не менее аппетитные, чем кухня Гверны. Наряду с озабоченными и как будто ничего не замечающими вокруг мужчинами Хейзит был поражен множеством погруженных в свои дела женщин. При виде стремительно проходившего мимо Локлана они учтиво расступались и кланялись. Все эти люди были слугами замка.
Уже на улице Локлан задержался, и Хейзит решил, что он дожидается Олака с грамотой. Однако причина была в другом.
— Похоже, нас ждут новые времена, маго. Как видишь, отец выслушал нас и пересмотрел свои вчерашние решения. Я бы, конечно, с большей охотой вернулся в Пограничье, чем торчал здесь, допрашивая так называемых «пленников» или заставляя Эдлоха и его землекопов рыть подкоп, но, вероятно, таково мое нынешнее предназначение. Отнесись к полученному предложению со всей серьезностью. Честно говоря, я не очень понимаю, как ты намерен получить из глины камень, пригодный для строительства, но в том, как ты об этом говорил отцу, звучала уверенность, достойная уважения. В любом случае я желаю тебе успеха с этой затеей. — Он похлопал ладонью по стене, словно проверяя ее на прочность. — Если нам не суждено стать героями на бранном поле, то пусть о нас сложат легенды те, кто будет жить в каменных домах. В связи с этим у меня к тебе только одна просьба: поступай впредь так, как поступил сегодня, то есть иди в первую голову ко мне, а уж я сам разберусь, что и когда доводить до отца. Как ты смог сегодня удостовериться, он с возрастом слабеет, а забот меньше не становится. Пожалеем его.
— А если он через три дня вспомнит про меня и спросит о камнях?
— А я очень надеюсь, что ты не рассказывал ему сказки, и сможешь уложиться в отведенный срок. Любой вабон понимает, как нужен нам камень, но тот, кто сможет добыть его, хоть из глины, хоть из воздуха, получит столько благ, что хватит его детям и внукам. Ты же понимаешь, какие это могут быть деньги! — Он скрыл лукавую улыбку. — Так что твое дело — не разочаровать замок. А тогда замок не останется в долгу и поможет тебе эти блага получить, сохранить и приумножить. И неважно, как будут звать его хозяина.
Хейзит хотел было переспросить, что означает последняя не к месту оброненная фраза, однако только кашлянул и промолчал. В это время следом за ними выскользнул из башни как будто даже не запыхавшийся Олак. Локлан взял у него из рук маленький кожаный свиток. Через один из углов свитка был продет красивый серый шнур с золотистой прожилкой. Образовывая петлю, шнур скреплялся посередине толстой сургучной печатью с изображением профиля Ракли, напоминающим оригинал весьма условно. Короткая надпись на свитке гласила: «Подателю сего — свободный вход».
— Но здесь ничего не сказано, — удивился Хейзит, чем вызвал недружелюбный взгляд Олака.
— Тут сказано все, что тебе потребуется, — похлопал его по плечу Локлан. — «Свободный» означает «в любое время».
— Только один раз, — не сдержал ехидного замечания слуга.
— Это правда. Когда ты придешь сюда через три дня, этот пропуск у тебя отберут вон на тех последних воротах. Поэтому здесь не указано твоего имени. Но ведь Норлан к тому времени уже будет далеко, да и я могу отлучиться. Так что лучше с ним, чем без него.
Хейзит послушно спрятал свиток под рубаху, в специальный кисет, который носил на шее.
— Кто мне даст глины? — спохватился он, чуть было не распрощавшись с Локланом здесь же, на пороге Меген’тора.
— Никто не даст. Тебе придется взять ее самому. Гончара, который тебе в этом поможет, зовут Ниеракт. Знаешь такого?
— Кажется, слышал. — Хейзит призадумался. — Это не его мастерская стоит по соседству от мельницы Сварливого Брыса, что на обводном канале неподалеку от моста?
— Его самого. — Локлан сложил руки на груди и стал похож на отца. — Сварливый Брыс, говоришь? — Он прищурился. — Почему ты так называешь всеми уважаемого брегона Брома?
— Да потому, что, когда этот самый Бром потерял ногу, он превратился в Сварливого Брыса! Его так прозвали мальчишки за то, что он никогда не мог угнаться за нами на своей деревяшке и только и делал, что кричал вслед: «Брысь, гады, брысь!»
— Это зачем же ему было за вами гоняться?
— А ты разве не знаешь, что у него там еще до истории с ногой жила одна добрая женщина, которая вырастила целый сад из замечательных яблонь. Ну вот мы с ребятами туда и наведывались…
— Теперь понятно. Сварливый Брыс! Неплохо придумано, — глядя на улыбающееся лицо собеседника, Хейзит подумал, не стоит ли сознаться в том, кому именно Бром обязан этим прозвищем. — Мне остается только пожалеть, что мое детство проходило не в Вайла’туне. Уж не от тех ли ребят мне пришлось тебя однажды спасать?
Хейзит смутился и промолчал.
— Ладно, давай о деле. Ты можешь прямо сейчас отправляться к Ниеракту и сказать, что тебя послал я. В крайнем случае, покажешь ему печать на свитке, чтобы он окончательно поверил. Я часто заказываю у него посуду. Возьми у него столько глины, сколько сможешь унести, и приступай к работе. Если нужна печь для обжига или что-нибудь в этом духе, можешь договариваться с ним же.
— Но…
— Об оплате не переживай. Скажи, что я заплачу. А уж если у тебя что-нибудь получится, ну тогда, предполагаю, нам об этом не придется беспокоиться.
Они пожали друг другу руки — жест, принятый у хорошо знакомых вабонов и означающий доверительные отношения, — и Хейзит сбежал по каменным ступеням на площадь перед башней. Кисет под рубашкой приятно щекотал грудь. Вот как просто и буднично начинается моя новая жизнь, подумал он, оглядывая стены и поднимая голову к проясневшему небу. Как в тот день, когда узнал, что ему предстоит с первым собственным заданием отправиться в Пограничье, сейчас он постарался запомнить охватывающие его ощущения и проносящиеся в голове необратимым потоком мысли. И как и в тот день, он пожалел лишь об одном: что ничего этого не знает и не видит его отец. Вот уж кто бы наверняка смог подсказать ему, как быть и кому верить. Потому что слишком уж гладко складывалось одно с другим, чтобы не заронить у человека рассуждающего определенных сомнений.
Хейзит предполагал, что встретит по пути из замка Фокдана или, на худой конец, Норлана, однако те как сквозь землю провалились. Дойдя до моста, он вспомнил, что Ракли в своих распоряжениях случайно или нарочно упустил одну из важных задач, на которых настаивал опытный виггер: он ничего не сказал о необходимости разнести весть о шеважа по остальным заставам. Судя по всему, он считал, будто одного сильного отряда вполне хватит, чтобы искоренить опасность превращения войны в огненную бойню. А Фокдан почему-то ему не напомнил. И Локлан смолчал. Локлан вообще в течение всего разговора, будь то на обзорной площадке, в спальне Ракли или при выходе из башни, вел себя странно, словно выжидая чего-то. Ни сейчас, ни раньше он не производил на Хейзита впечатления человека рассеянного, а потому его поведение должно было что-то означать. Чего стоила его последняя фраза, когда он пожалел, что провел детство не в Вайла’туне? Что он хотел этим сказать? Что просидел все детство в замке? Но ведь замок — не просто часть Вайла’туна, он его сердце. В остальном же его слова сводились к однозначному пожеланию покровительствовать начинанию Хейзита, что должно было устраивать обоих: один предлагал нужный всем, хотя и никому пока не известный товар, а другой обещал блюсти его интересы — если они будут общими.
«Незачем думать обо всем сразу, — одернул он себя. — Пусть о судьбе застав позаботятся другие. Твое первейшее дело — раздобыть глину правильной жирности и приготовить несколько лиг’бурнов. Глина должна быть не слишком жидкой, чтобы не рассыпаться при падении, и не слишком густой, чтобы после высыхания не образовывались трещины. Наверняка у Ниеракта найдется то, что нужно».
Теперь он припоминал, что гончарная мастерская, куда он направлялся вдоль отвесного края обводного канала, пользуется у жителей Вайла’туна доброй славой, а ее хозяин, мастер Ниеракт, несколько раз захаживал в таверну «У старого замка» и всегда принимался Гверной если не с почетом, то точно уж с искренним радушием. Хороших гончаров в Вайла’туне было куда больше, чем хороших кузнецов или оружейников, и посуда их при правильном обращении служила долго, а стоила гораздо дешевле железных плошек и поварешек. Это и понятно: в пойме Бехемы выше по течению вабоны издавна черпали вполне сносную глину ведрами, а некоторые ставили гончарный круг дома, пытаясь изготовить все необходимое самостоятельно. Вот за железом приходилось спускаться в глубокие шахты, а мастерству ковки мечей или отливки посуды и украшений учились много зим, причем далеко не каждый пробовавший свои силы достигал желаемого. Как подмастерье строителя Хейзит имел определенные навыки работы с глиной и дома предпочитал есть из вылепленной собственными руками чаши, которую, правда, неоднократно склеивали по кусочкам, потому что маленькая Велла тоже любила играть ею, а когда та надоедала — бросать на пол. Повзрослев, она отплатила брату тем, что расписала бедную чашу красивыми узорами. Однако сейчас, глядя на гордо плывущих вдоль берега откормленных и лоснящихся уток, он размышлял, какие вопросы задаст гончару, если тот и в самом деле не откажется помочь.
Мельница Сварливого Брыса привычно поскрипывала из-за яблоневой чащи. Это большущее колесо, почти до половины опущенное в воду, медленно вращало деревянными лопастями и передавало движение тяжелым каменным жерновам, запрятанным где-то во чреве одноэтажного домика огненно-красного цвета. С улицы домика не было видно, однако Хейзит прекрасно знал, как он выглядит, потому что не только прибегал сюда воровать наливные яблоки, но и чуть позже бывал здесь по поручениям от матери: она для некоторых сортов булок предпочитала покупать свежую муку и не довольствовалась тем, что привозил с рынка Дит. В Вайла’туне было еще две водяные мельницы — одна на канале и одна на берегу Бехемы, однако Гверна предпочитала посылать сына к Сварливому Брысу, потому что тот брал с нее за любой мешок как за один из десяти. На самом деле Сварливый Брыс только производил впечатление сварливого — все время что-то шамкал себе под нос и неприветливо хмурил седые кусты бровей — тогда как в действительности самое большое удовольствие ему доставляло сознание своей полезности. Мельницу он отстроил еще в бытность брегоном. Тогда же его названная жена высадила вокруг нее целую рощу яблонь, начавшую плодоносить уже со второго лета.
Потом со Сварливым Брысом произошла темная история, в результате которой ему пришлось отрезать ногу. По версии, которую многие считали выдумкой, он был ранен отравленной стрелой шеважа и ничего иного сделать просто не представлялось возможным. Однако Хейзиту доводилось слышать и другое объяснение, отвергавшееся, в частности, Гверной, лично знавшей ту женщину: будто бывший мельник, нанятый Сварливым Брысом для работы в его отсутствие, сошелся с тоскующей из-за частых разлук красивой садовницей и подстроил так, чтобы соперника загрызли дикие собаки, что иногда выходят стаями из леса и нападают на пасущийся поблизости скот. Покусанный воин выжил, но потерял ногу и стал от безысходности мельником, а настоящий мельник сбежал, прихватив с собой его сбережения и любимую женщину. Гверна называла все это глупостями и говорила, что он сам виноват: после того, как стал одноногим, взъелся на жену, и она была вынуждена уйти, чтобы избежать постоянных ссор и даже побоев. Правда, в обоих случаях никто о дальнейшей ее судьбе ничего не ведал: садовница исчезла, зато раскидистые яблони остались. И теперь щекотали ноздри Хейзита сладким ароматом перезревших плодов.
Мастерская Ниеракта занимала сразу три дома, образовывавших подобие подковы. Центр этой подковы занимала площадка, сплошь уставленная горшками и тарелками. Некоторые, самые большие, стояли прямо на земле, другие, поменьше и поизящнее, располагались длинными ярусами на деревянных полках. За всем этим хлопотным хозяйством присматривал сторож — молоденький паренек младше Хейзита, толстопузый и деловитый. При виде нового гостя он ловко соскочил с лесенки, стоя на которой проверял готовность верхнего ряда тарелок, вылепленных в форме не обычного круга, а многоугольника, и засеменил ему навстречу.
Хейзит остановился, предполагая услышать отповедь на тему «шляются тут всякие незваные шалопаи, которых хлебом не корми — дай только трудовым людям мешать работу делать», однако сторож встретил его улыбкой и чуть ли не поклоном, сказал что-то невнятное о плохой погоде, полюбопытствовал, нравится ли гостю расписная посуда или он предпочитает чистую форму, и наконец поинтересовался, что гость, собственно, желает.
«Гость» желал увидеть мастера Ниеракта.
— Мастер Ниеракт сейчас в печном цеху и никого не может принять, — сказал на это сторож, поправляя вихрастый чуб. — А меня зовут Шилох. Давайте я вам пока как могу помогу.
К Хейзиту впервые обращались на «вы». Это было неожиданно и не сказать чтобы неприятно, однако что-то во взгляде и повадках сторожа его нервировало и смущало.
— Меня послали сюда из замка. Локлану нужна глина. Немного, но самой лучшей.
— А вы в таком случае кто будете? — Шилох при упоминании сына Ракли слегка подобрал живот и стал с Хейзитом почти одного роста.
— Я Хейзит. — Он помешкал и добавил: — Строитель.
— И вам нужна глина?
— Совершенно верно. Отборная. Локлан посоветовал обратиться именно к мастеру Ниеракту.
— Для обжига или сушки?
— Что?
— Для сушки или обжига? — Шилох удрученно покачал головой, вероятно, сокрушаясь, что такие благородные люди, как Локлан, вынуждены пользоваться услугами таких неучей, как этот самозваный строитель. — Что вы будете из нее делать?
— Не думаю, что это относится к делу, приятель, — заметил Хейзит, уже жалея о том, что вообще вступил с парнем в разговор вместо того, чтобы дождаться Ниеракта и изложить все ему. — Для обжига, разумеется.
— Много?
— Мешок.
— Мешок? И на чем вы его потащите?
Об этом Хейзит не подумал. Глина всегда представлялась ему материалом легким, не сравнимым по весу с железом или камнем. Но ведь такой она становилась в готовом виде, а из карьера на берегу Бехемы ее добывали при помощи могучих быков и развозили по мастерским на телегах, запряженных лошадьми. Локлану, пославшему его сюда, подобное неведение простительно, но он-то должен был все предвидеть.
— Разве у мастера Ниеракта нет лишней тачки? — попытался он в свою очередь изобразить удивление.
Шилох сцепил пальцы на груди, похрустел костяшками, почесал затылок и предложил гостю подождать, а заодно присмотреть за посудой. Сам же он скрылся в дверях приземистого домика с дымящейся на крыше трубой, в котором скорее всего и помещался печной цех. Вскоре он вышел, а следом за ним — высокий мужчина в кожаном переднике, с голым, как у кузнеца, торсом, потный, весь перемазанный сажей и улыбающийся.
— Маго Хейзит! — с порога начал он, вытирая о передник и протягивая гостю для рукопожатия широкую шершавую ладонь. — Как поживает твоя достопочтенная матушка?
— Хорошо, вита Ниеракт. Кланялась вам, — слукавил на всякий случай Хейзит, прекрасно понимая, что если все получится по его задумке, то матушка с радостью предоставит гончару открытый счет в своей таверне, которая к тому времени превратится в уважаемый всеми трактир. Опережать события было не в его привычках, но уж больно хотелось помечтать.
— И ты ей привет передавай. Давненько я к вам не захаживал. Ну да ладно, тебя-то что привело? Шилох говорит, ты теперь на замок работаешь. Поздравляю.
— У меня срочное поручение от Локлана. Он сказал, что готов оплатить вам лучшую глину, какую я только смогу у вас найти. Для обжига, — поспешно добавил Хейзит. — Мне и нужно-то всего ничего: от силы мешок.
— Глину найдем. Тачку дадим, — усмехнулся Ниеракт, кивая своему помощнику.
Тот снова нырнул в печной цех, пошумел там чем-то и в конце концов выкатил на улицу не слишком чистую, но прочную на вид тележку на двух вихляющих колесах.
В этот момент за спиной Хейзита послышался стук копыт, и во двор неторопливо въехала телега, распространяющая вокруг себя сильный запах рыбы.
— Вот еду с рынка, Ниеракт, и решил тебя проведать! — крикнул возница, натягивая поводья и осторожно спуская с телеги свое грузное тело. — Как там, готова моя посуда? — Увидев застывшего в недоумении Хейзита, он просиял и смачно плюнул себе под ноги: — Тэвил, если это не мой лесной спаситель! Какими судьбами?
Возницей оказался не кто иной, как толстяк Исли, решивший сменить арбалет виггера на сети рыбака. Без доспехов и оружия он казался сейчас простым добрым увальнем, таким же далеким от ратного дела, как рыба — от стрелы. Хейзит был рад этой нечаянной встрече, хотя отъезд Исли перед самым Вайла’туном оставил у него в душе неприятный осадок, слишком уж он смахивал на предательство. Да и коня, полученного на заставе Тулли, он, похоже, присвоил и даже запряг в телегу без зазрения совести. Однако кто такой был Хейзит, чтобы обвинять своего бывшего сотоварища во всех грехах? Разве сам он не пытается пристроиться поудобнее при замке и обеспечить себе безбедное будущее за счет ни в чем не повинных вабонов, пользуясь сложившимся положением и всеобщей нуждой в защите? Ведь он не стал хвататься за меч и проситься, чтобы Фокдан с Норланом взяли его с собой в Пограничье. Он забыл даже напомнить Ракли об остальных заставах, безоружных перед лицом страшного врага, готового вот-вот застать их врасплох и безжалостно уничтожить. Нет, он не имеет ни малейшего права упрекать Исли в желании забыть обо всем ради одной-единственной и понятной любому цели — выжить.
Обо всем этом он подумал, пожимая протянутую руку Исли и с завистью поглядывая на телегу.
Гончар с помощником в растерянности стояли, не зная, кому теперь уделять больше внимания и кого обслуживать в первую очередь.
— За глиной, говоришь, приехал? — уточнил Исли, выслушав короткий рассказ Хейзита и все поглядывая на полки с посудой, среди которой наверняка был и его заказ. — Так забирай и поехали. Я тебя куда скажешь довезу. Ниеракт, этот парень что надо! Ты бы знал, в какие мы с ним попали тут давеча переделки! Врагу не пожелаю.
— Как улов? — поспешил прервать его словоизлияния Хейзит. — Что-то в телеге у тебя негусто.
— Так я все уж на рынке продал. — Исли самодовольно усмехнулся. — Кстати, Ниеракт, я тут и тебе рыбешки привез, как договаривались. В счет будущих заказов.
Гончар оживился и велел Шилоху разгружать телегу. Сам же он вооружился тачкой и завернул в проем между домами, где под деревянным настилом, как оказалось, высилась целая гора отборной глины.
Пока Исли помогал Шилоху выгружать рыбу, громко пересказывая рыночные слухи и небылицы, Хейзит придерживал тачку, а Ниеракт щедро перекладывал в нее лопата за лопатой свой драгоценный материал. При этом Хейзит как бы невзначай порасспросил его о свойствах глины, о том, как она ведет себя при обжиге и что нужно сделать, чтобы она, сохраняя легкость, выходила еще прочнее.
— Все зависит от того, что ты намереваешься из нее делать, маго. Если важнее всего легкость, то добиться прочности можно при помощи особого обжига. Я, к примеру, после первого обжига опускаю заготовки в ледяную воду. Если глина плохо схватилась, она трескается и ломается. Зато если все было сделано правильно, стенки посуды получаются такими прочными, что даже ловкач Шилох не в состоянии ее разбить с первого раза. Можно добиться прочности более легким способом: подмешивать в глину песок. Но и тут есть свои подвохи. Если переусердствовать с песком, глина выходит хрупкая. И водой тут дела не спасти. Воду я при замесе вообще стараюсь не использовать. Да и песком увлекаться не советую: он портит посуду.
— А как вы проверяете, что глина готова?
— Опять-таки смотря для чего? Чтобы не боялась ударов? Так это любая их боится, и какого-то одного способа тут нет. Чтобы огонь ее не портил? Или чтобы тепло еды подольше хранила?
Хейзит понял, что Ниеракт мыслит свойствами готовой посуды и не видит иного применения для своих навыков. Он совершенствует мастерство гончара, усложняет работу, радуется удачным результатам, но проходит мимо того, что лежит на поверхности и до чего смог додуматься только такой, не обремененный знаниями и опытом подмастерье, как Хейзит. Однако Локлан совершенно прав: стоит гончарам вроде него прослышать о доставаемых из печи грубых, но зато удобных для строительства легких и прочных камнях, как они, не сговариваясь, побросают свои хрупкие чашки да миски и примутся опустошать карьер ради простой и быстрой наживы. Вот тут-то ему и должно прийти на помощь покровительство замка. Хейзит еще не представлял себе, каким образом это произойдет, однако и Ракли, и Локлан дали ему понять, что так будет лучше для всех. Самостоятельности, когда речь заходит о больших деньгах, быть не может и в помине. Кто же это ему сказал?
— Вообще-то хорошая глина должна липнуть к пальцам, — продолжал между тем орудовать лопатой Ниеракт. — Если ты видел, как твоя мать печет хлеб, то можешь сравнить глину с тестом. Пока я не научился смешивать глину на глаз, мне приходилось тратить по нескольку дней на опыты с шариками. Берешь глину после замеса, скатываешь из нее два шарика размером с кулак, один из них сплющиваешь в лепешку и сушишь обе заготовки дня два-три. Только ни в коем случае не на солнце, а в тени, чтобы равномерно получилось. Если за это время на шарике или лепешке заметишь трещины, значит, глина выходит слишком жирная. Если же трещин ни там ни там нет, а при падении на землю с высоты опущенной руки шарик рассыпается, значит, глина, наоборот, слишком сухая.
Упоминание о нескольких днях повергло Хейзита в уныние. А он-то собирался через три дня уже показывать Ракли готовый лиг’бурн! Придется, похоже, либо нести то, что получится случайно, либо просить продлить отведенный срок. И то и другое значительно уменьшало вероятность столь необходимого ему теперь успешного начала.
А нет ли у вас глины, которая была бы уже вами смешана, чтобы не ждать так долго? — осторожно поинтересовался он, получив ответ, что глина есть разная да к тому же замешанная на самых разных добавках вплоть до деревянной трухи.
— Кроме того, — развел руками Ниеракт, — ты же не говоришь, зачем она тебе, а я не спрашиваю.
Хейзит вынужден был молча согласиться, что так будет лучше для всех. В противном случае, даже угадав пропорцию состава случайно или воспользовавшись чужим образцом, он рисковал не повторить полученного результата в дальнейшем и тем вызвать сомнения в своем заявленном мастерстве. В чем же тогда будет его личный взнос в создание камней? Ракли все это может разозлить еще больше, нежели задержка по времени.
Тачку подкатили к телеге, которую Исли уже не только освободил от рыбы, но и бережно застелил мешковиной, чтобы не изгваздать глиной. Вчетвером они подняли тачку и постарались высыпать ее содержимое так, чтобы можно было завязать свободные углы материи в единый узел.
— Иначе вы ее потом просто не вытащите, — пояснил Ниеракт, руководивший работой.
— Когда ждать денег из замка? — поинтересовался на прощание Шилох, игнорируя возмущенные жесты мастера. — Как мы поняли, их привезут люди Локлана?
— А сколько он вам должен? — впервые задумался о столь немаловажном вопросе Хейзит. Снова он думает не о том. Ведь в дальнейшем именно цена на глину будет определять, насколько дорого или дешево будут стоить его камни и насколько быстро он сумеет заработать на безбедную жизнь.
— За полную тачку простой глины, — не моргнув глазом, подсчитывал Шилох, — у нас положено пять силфуров.
— Но Локлан слишком хороший покупатель, — поспешил вставить Ниеракт, — чтобы мы не уступили ему за четыре.
— Четыре силфура — совсем недорого, — заметил Исли. — Смотри-ка, эти честные люди даже не берут с тебя расписки! Я бы взял.
— Те, кому один раз поверил, никогда потом не обманут, — усмехнулся Ниеракт, дружески похлопав Хейзита по плечу.
По всей видимости, ему понравилось, с каким вниманием тот слушал его наставления по поводу приготовления правильного замеса глины. Хейзит не раз замечал, что разговор на тему, близкую собеседнику, — самый верный способ добиться его расположения. Правда, он не мог отрицать, что и ему самому симпатичен этот простоватый ремесленник, начисто лишенный какой бы то ни было заносчивости, свойственной тем людям, труд которых не только их кормит, но и позволяет вкладываться в расширение дела, не думая при этом о завтрашнем дне.
— Да и кожу на всякие никчемные расписки тратить жалко, — добавил гончар.
— Вот с этим я соглашусь! — подхватил Исли. — Ну да ладно, бывай, Ниеракт! Благодарю за посуду. И ты, Шилох, смотри веселее! Рыбки моей поешь, глядишь, девчонки сами к тебе на шею вешаться станут!
— Они и так вешаются, — неуверенно ответил пузан, явно недовольный тем, что Хейзит покидает их с товаром, не оставив взамен денег или расписки.
Исли взмахнул вожжами, и телега медленно покатила со двора. Глиняные тарелки и миски хоть и были проложены травой, но позвякивали на каждой кочке.
— Лучше бы Ракли занялся дорогами, — ворчал Исли, то и дело оглядываясь на свое добро, — чем попусту гоняться по Пограничью за шеважа, от которых нам здесь ни тепло ни холодно. Вчера полгарнизона туда отправил, сегодня, говорят, еще больше. Случаем, не твоих рук дело?
При всей своей благодарности к Исли за охотное согласие подвезти его с ценным грузом до самого дома, сделав таким образом немалый крюк, Хейзит испытал при этих словах недавнего виггера некоторое если не отвращение, то по меньшей мере недоумение. Неужели когда-нибудь он сам, обзаведясь собственным хозяйством и достойным источником доходов, будет рассуждать так же мелочно и недальновидно?
— Может, и моих, — ответил он, глядя на проплывающие мимо яблони в саду мельника. — А может, и Фокдана. Так уж получилось, что Ракли нас принял и выслушал. А мы с Фокданом считаем, что если не обезопасить Пограничье, то уже завтра шеважа будут ловить вашу рыбу вашими же сетями.
— Ну, это ты передергиваешь, братец! — сплюнул, точно попав на круп лошади, Исли.
— Кстати, а ваш брат не вернулся еще? — перехватил инициативу разговора Хейзит. По опыту он понимал, что если не направлять беседу, то новоиспеченный рыбак будет трепать языком почем зря. — Они ведь с Фейли должны были давно понять, что никаких заговоров ни со стороны Ракли, ни против него нет. Если только сами не попали в руки шеважа.
Исли, позабыв про осторожность, погнал лошадь быстрее. Теперь позвякивание позади них стало угрожающим.
— Мадлох дураком родился, дураком и помрет. Повстречал его сегодня на рынке. Домой, видите ли, он не спешит! Ходит по лавкам да жратвой побирается. Денег, мол, у него нет, вот в долг и берет. Знаю я, какой этот долг! Тем более что я не помню случая, когда в карманах у него было пусто. Позорище!
— А Фейли с ним?
— Да не видел я этого Фейли и видеть, по правде сказать, не жажду! Один ходит. Даже от моей колымаги отказался. Говорит, сам, когда нужно будет, приду. А чего тянуть-то? Рыба на нерест пошла. Можно хоть руками голыми ловить. Да рук-то и не хватает.
— Может, ему все-таки удалось разведать такое, о чем мы не знаем? — предположил Хейзит. — Неужели вообще ничего вам не сказал?
— Отчего же, сказал. Что в лесу полным-полно наших лазутчиков — чуть их с Фейли ни сцапали. И что, похоже, затевается большая заварушка.
— Это мы и сами знаем, — кивнул Хейзит.
— Ничего мы не знаем. Куда! — Исли попридержал лошадь, которая чуть было не протаранила оглоблей угол дома. — Чумная скотина! Не привыкла под ярмом ходить. По седлу скучает.
— Возвращать не собираетесь? — Хейзит с укоризной посмотрел на собеседника.
— С какой же стати? — удивился тот. — В замке таких еще знаешь сколько! А мне она крайне нужна. Тем более сейчас, когда улов пошел ну просто немереный. Ты бы ко мне как-нибудь в гости заехал, что ли. Сам бы посмотрел, как нынче рыбаки честные живут. Рыбы полная река, а возить на рынок не на чем. Беда одна. Мои как эту конягу увидели, так про меня позабыли. Но я, конечно, им напомнил. Теперь вот за себя и за соседей работаю. Они сети таскают, а я буду на рынок мотаться. Правда, тут другая слабинка возникает, от которой никуда не денешься: чем больше рыбы, тем меньше за нее дают.
— То есть? — навострил уши Хейзит, уже слишком хорошо осознавший, что изготовление камней не принесет выгоды, если не стать еще и торговцем. А это уже не ремесло, а «целая наука», как любил выражаться Ротрам. Поэтому теперь его живо интересовали не только любые мало-мальски значимые сведения о свойствах глины, песка и печей для обжига, но и те вопросы, которые изо дня в день заботят рыночных завсегдатаев вроде Дита или Исли.
— А ты сам посуди: кто будет платить мне по десять силфуров за кадку рыбы, как вчера, когда рыбы не хватало всем желающим, если сегодня ее столько, что она никому не нужна? Ты думаешь, почему наши рыбаки еще в старину научились рыбу вялить и солить? Потому что вкусно? А вот и не только! Если в рыбный год весь улов одним махом на рынок вываливать, да никто больше трех силфуров за ту же кадку не даст. Меня еще отец учил, что рыбы должно всегда немножко не хватать. Это я тебе, сам понимаешь, по дружбе рассказываю, — спохватился он. — Об этом рыбаки обычно помалкивают. А на самом деле как получается: часть рыбы свежачком идет на рынок и продается по хорошей цене, потому что ее ровно столько, сколько надо сегодня, а завтра, когда улов не тот, в ход пускаются сделанные заранее запасы. Так мы рынок и держим. Есть, правда, отдельные умники, которые этих вещей не понимают и лезут на рожон, но им же хуже бывает. Поговаривают, в скором времени рыбаки собственный совет изберут и будут совместно все эти вопросы решать, а не так, как сейчас: кто как успеет выкрутиться.
— Насколько я понимаю, при таком положении дел лошадь дает вам определенные преимущества. — Хейзит внимательно следил за конем, опасаясь, что он вот-вот припустит вскачь по узеньким проулкам между домами и покалечит шарахающихся в стороны прохожих.
— Кто бы спорил! — самодовольно поддакнул Исли и вдруг помрачнел. — Тэвил! А эти-то за какой радостью тут крутятся?
Замечание это относилось к двум мергам, неторопливой рысцой ехавшим им навстречу. Судя по их настойчивым жестам и нежеланию куда-либо сворачивать, они хотели заставить шальную телегу остановиться.
— Ну, вот ты и накаркал, — снова сплюнул сквозь обнажившиеся в притворной улыбке зубы Исли и потянул за вожжи.
Телега жалобно скрипнула напоследок и встала. Мерги приблизились. Тот, что ехал впереди, недобро ухмыляясь из-под опущенного на самые глаза шлема, положил руку в железной перчатке на оглоблю и поинтересовался:
— Откуда лошадь?
— Оттуда, — не нашел ничего лучшего, как показать назад, в сторону реки Исли.
— Сетями, что ли, выловил? — посуровел мерг.
— Да нет, рыбу вот на ней вожу. Жить-то на что-то надо.
— Жить всем надо, — выглянул из-за спины товарища второй всадник. — А только знаешь ли ты, что за воровство бывает?
— А кто говорит, что я ворую? — вспыхнул Исли, как показалось Хейзиту, вспомнив свою недавнюю бытность таким же грозным виггером. — По какому праву вы нас тут задерживаете да еще допрос чините?
— По тому праву, рыбак, что лошадь эта не твоя и должна быть незамедлительно возвращена хозяину. Распрягай.
— Что?! — Исли поднялся на телеге во весь свой могучий рост, и кони мергов опасливо попятились. — Это уж не вы ли, случаем, хозяевами будете?
— Сам знаешь, кто ее хозяин, — замок. А будешь оказывать сопротивление, так я тоже по-другому могу с тобой поговорить.
С этими словами он с лязгом вытянул из ножен убедительно длинный меч и взял его наперевес, направив острым концом прямо в необъятный живот Исли.
Молчавший до сих пор Хейзит понял, что сейчас может потерять не только доброго знакомого, как выяснилось, разбирающегося в торговых премудростях, но и с таким трудом приобретенную глину, а потому сунул руку за пазуху, нащупал кисет и вынул заветный свиток.
— Эй! — негромко окликнул он мерга, слишком занятого внезапным противником, чтобы обращать внимание на какого-то юнца. — Вы вот это видели? — Он покачал перед шлемом всадника сургучной печатью и отдернул руку, когда железная перчатка потянулась к свитку. — Мы с вами служим одним хозяевам, а потому давайте не будем друг другу грубить и мешать. Этот груз ждут в замке. Если не верите, поехали с нами.
Последнюю фразу он произнес лишь потому, что заметил, как опустились уголки губ заносчивого мерга, сообразившего, что просчитался. Самому ему в замок возвращаться конечно же не хотелось. Однако прозвучало это предложение, подкрепленное свитком, вполне убедительно. Оба всадника молча сдали вбок, Исли сел, не веря в чудо столь быстрого избавления, и тронул вожжи. Весело поскрипывая и погромыхивая посудой, телега покатила прочь.
— Ну ты даешь, малый! — воскликнул Исли, когда они отъехали на безопасное расстояние и свернули на дорожку, что вела прямиком к таверне «У старого замка». — Здорово ты отшил этих мордоворотов! Если бы не твоя штукенция, не видать мне лошади, посуды, а заодно и почетного места в совете рыбаков. Это уж как пить дать! Что ты там им показал? Покажи-ка и мне, не бойся.
Хейзит развернул свиток.
— «Подателю сего — свободный вход»? Неплохо! Это куда ж вход-то?
Пришлось в двух словах рассказывать о договоре с Ракли и Локланом. Исли слушал не перебивая, а когда слушать больше стало нечего, почесал подбородок, поиграл задумчиво бровями и хмыкнул.
— Интересно излагаешь, братец. И что ты намереваешься из этой глины делать? Ведь не горшки же нужны Локлану.
— Не горшки. Есть одна вещица, которая всем нужна, но никто ее раньше не видел. Вот я и додумался, как ее слепить, — уклончиво ответил Хейзит.
— Загадками выражаешься, однако! «Всем нужна, но никто не видел»! Эк хватил! Уж не женщина ли тут замешана? — Он игриво ткнул спутника локтем в бок. — Если чем помочь, так ты только скажи, я мигом! Хотя с глиняными бабами мне покамест общаться не доводилось.
Продолжить разговор на эту тему им, к немалому облегчению Хейзита, помешал вышедший из дверей таверны навстречу телеге Дит.
— Мы уж волноваться стали, — сказал он, по-хозяйски беря лошадь под уздцы и подводя прямо к балке при входе. — Решили, Ракли тебя ночевать оставил. — Он хохотнул и как будто только сейчас заметил Исли: — А ты кто будешь, приятель?
— Это мой друг Исли, — ответил за товарища Хейзит. — Он рыбак и помогает мне в одном важном деле. Дит! Не спеши ты привязывать! Нам еще разгрузиться нужно. — Он принял из рук слегка оробевшего Исли вожжи и потянул лошадь назад. — Но-о, давай к хлеву, звездочка!
Почему он назвал лошадь «звездочкой», даже и сам не понял. Просто так само собой получилось. Как бы то ни было, Дит при упоминании груза, который приехал в его хозяйство, отпустил поводья и подбоченился. Он проследовал за телегой до хлева, то и дело заглядывая внутрь и пытаясь понять, с какой стати им вдруг могло понадобиться столько посуды, а когда Хейзит сообщил, что на самом деле нужно вытаскивать ничем не примечательный, кроме неподъемного веса, узел, приуныл, но помогать не отказался.
— Что за гадость вы сюда приперли? — поинтересовался он, когда узел благополучно занял свое место посреди хлева.
— Это очень важная гадость, Дит. — Хейзит похлопал его по плечу. — Еще мне понадобится мешок песку, стол и несколько полок пошире.
— А выгонять всех гостей из таверны тебе, случаем, не понадобится? И за то благодарствую! — картинно поклонился Дит в ответ на отрицательный жест улыбающегося юноши.
— Только первым делом давай как следует угостим Исли. Мы с ним давнишние знакомые, и нам есть о чем потрепать языком.
Хейзит с удивлением заметил, что начинает выражаться под стать Ротраму и тому же Исли. Верно говорит старая пословица: «Хочешь быть купчиной, будь его личиной». Раньше он не понимал слова «купчина», но потом узнал, что это тоже своего рода торговец, но только покупающий товар не на продажу, а для себя. Оказывается, когда-то торговцев не было и в помине, а были только купчины или купцы. Из них потом торговцы и появились. Сперва их даже поднимали на смех, поскольку вабоны искренне не понимали, как можно зарабатывать деньги, ничего самостоятельно не производя. Говорят, против первых торговцев один раз затеяли целую свару и щедро поколотили палками. Было это, правда, давным-давно, а потом стало постепенно выясняться, что от торговцев всем только польза: им не приходилось думать об изготовлении тех или иных вещей, зато они знали, кому эти вещи сейчас нужнее, то есть кто готов предложить за них лучшую цену. В результате и сам ремесленник получал больше денег в виде доли от сделки. Со временем стихийно образовался первый рынок, и теперь за многими товарами вабоны больше не рыскали по закоулкам Вайла’туна, как встарь: достаточно было прибыть в одно место и там найти все, что тебе нужно. Некоторые торговцы умудрялись даже наживаться не только на продаже готовых вещей, но и сырья для их изготовления. Кое-кто из вабонов, в особенности старики, с возмущением предрекали скорое отмирание всех ремесел, кроме одного — торговли. Ротрам по этому поводу посмеивался, заверяя Хейзита и его домочадцев, что торговли без товара не бывает, а значит, развитие одного обязательно тянет за собой развитие другого. Обо всем этом Хейзит знал и прежде, но сейчас давно забытые разговоры и споры предстали перед ним в ином свете: если дела пойдут по его задумке, ему придется вникать в премудрости не только производства, но и продажи. Так что самое время осваивать чужую до сих пор «личину».
Первым делом усталую лошадь распрягли прямо в хлеву и поставили к стогу сена подкрепляться. Исли тем временем с интересом осматривал остальное хозяйство Дита: целые стеллажи, доверху заполненные всевозможным провиантом, гирлянды всего того, что требовало хранения на весу, ровные ряды бочек с закваской и соленьями — одним словом, все, что составляло гордость востроносого старичка и что хранилось, разумеется, уже не в хлеву, а в длинной пристройке к нему, переполняя ее дурманящими ароматами.
— Что-то не чую рыбы, — заметил Исли, пуская слюни под свисающим с потолка огромным окороком и принюхиваясь.
— Так она в подполе у нас живет, — усмехнулся Дит, притоптывая ногой. — Его еще сам Хокан, отец Хейзита, прорыл. Знатный подпол получился! А ты, видать, рыбой промышляешь?
— Как ты догадался?
— Что у меня, носа нет, что ли! От твоей телеги рыбой за сто шагов разит.
— Почем берешь?
— Не понял.
— Рыбу почем на рынке берешь? — Исли сложил руки на груди.
— Двенадцать за кадку последний раз было, — насупился Дит, ожидая подвоха.
— Слыхал, Хейзит? А меня нынче заставили по девять в лавку сдавать. Вот тебе и рынок-спаситель! Похоже, скоро на нем никому, кроме лавочников, выгоды не будет, — Исли понизил голос. — Хочешь, Дит, я тебе буду сам рыбу с реки привозить? Сколько кадок возьмешь разом?
— Смотря почем? — Глаза Дита азартно загорелись.
— По десять телегу уступлю.
— Телеги многовато будет. Давай десять кадок по десять.
— Можно подумать.
Наблюдая за торгующимися, Хейзит только посмеивался. Раньше его подобные разговоры вгоняли в сон. Теперь же он видел, как преображаются, изменяясь почти до неузнаваемости, знакомые тебе люди, поглощенные общим делом, из которого каждый хочет выйти со своей выгодой. Получалось забавно и увлекательно. В голове у него уже начинал медленно прорисовываться план того, как будет вернее обустроить его собственное предприятие. Дит в нем окажется незаменим как закупщик глины и песка, неутомимый в сбивании цен и знающий толк в хранении добытого сырья. Исли сможет при желании вспоминать про рыбу разве что за столом, а так заниматься доставкой глины из карьера и развозом готовых камней по покупателям. Со временем можно будет прикупить еще лошадей и телег, чтобы ускорить дело. А потом и охрану нанять, чтобы никто не позарился на столь ценный товар. Между тем сам Хейзит посвятит себя производству лиг’бурнов и станет мастером, и в подчинении у него будет несколько умелых подмастерьев. Ведь очень скоро придется строить целый цех с печами для обжига, чанами для замеса и стеллажами для просушки — такими, как он успел заметить в гончарной мастерской Ниеракта, только значительно больше по размеру и количеству. От заказчиков наверняка не будет отбоя — знай поспевай. Вопрос один: справится ли он своими силами? Хорошо, конечно, если Локлан так или иначе поддержит, как обещал, но сможет ли он запретить другим делать то же, что делает Хейзит? Или помочь Хейзиту в одиночку снабжать всех желающих. С другой стороны, понятно, что, если удовлетворять всех, то есть если камней будет всем хватать, их цена, как цена на рыбу, пойдет вниз, а это хорошо для Вайла’туна, но плохо для Хейзита и его детища. Тэвил, замкнутый круг получается!
За мечтами о будущем Хейзит не заметил, что Дит с Исли сошлись на стоимости одной кадки для следующей поставки напрямую от рыбаков и, как закадычные друзья, чуть ли не в обнимку направились обмывать сделку в таверне. Спохватившись, он поспешил за ними, втайне надеясь, что застанет там Фокдана, а то и Норлана, с которыми не успел толком даже попрощаться.
Его ждало разочарование. Несмотря на обеденное время, таверна оказалась полупуста. Исли с Дитом от этого, правда, только выиграли: встретившая их в дверях Велла, скучавшая от нежданного безделья, поспешила накрыть стол поближе к кухне и пошла звать Гверну, которая — о чудо! — отдыхала на втором этаже, чего с ней не случалось с тех пор, как родилась дочка. В баре вместо нее снова хозяйничала Мара, похоже, не слишком довольная тем, что муженек нашел себе нового собутыльника. Кроме них троих Хейзит заметил в зале двух незнакомых виггеров-пехотинцев в полном облачении, что должно было свидетельствовать об их готовности по первому зову отправиться если не в бой, то в расположение своего отряда, да одного из завсегдатаев «У старого замка», жившего по соседству писаря по имени Харлин. Заметив Хейзита, он приветливо помахал ему рукой и снова уткнулся в тарелку с супом. С тех пор как у него выпала половина зубов — не то от старости, не то по недосмотру, — он с завидным постоянством заказывал только суп и ел его долго, не спеша, зажевывая хлебным мякишем, а корки забирал с собой и кормил ими своего слепого филина, которого Хейзит в детстве жутко боялся. Когда-то отец Хейзита помог Харлину отстроить новый дом, и тот в благодарность взялся научить мальчишку грамоте. Филин, сидевший в клетке, время от времени гулко ухал, и Хейзиту хотелось залезть под стол или без оглядки сбежать домой. Однако грамота и то, как рассказывал про нее Харлин, оказывались сильнее страха перед слепой птицей — которую, кстати сказать, никак не звали, — и Хейзит с трудом, но высиживал отведенный для занятий срок. Последний раз он навещал Харлина прошлой зимой, когда тот долго болел, и они с Веллой по очереди носили ему супы от Гверны. Судя по тому, что сейчас рядом с тарелкой снова складывалась горка из хлебных корок, с филином тоже все было по-прежнему в порядке.
При таком скудном наполнении зала Хейзит даже удивился, зачем Велла пошла за матерью, поскольку они на пару с Марой вполне здесь справлялись, однако выяснилось, что причиной тому он сам. Появившаяся на лестнице Гверна была взволнована и желала знать, где это Хейзит так долго пропадал.
— Нигде не пропадал. В замке был. Вот друга встретил. Исли зовут. Он рыбак. Они с Дитом уже нашли общий язык, и у нас того и гляди появится свежая рыбка подешевле рыночной.
— Это хорошо, но я думала, ты только до замка и обратно. А тут жду-жду, а тебя все нет.
— Да что случилось-то? Сколько меня дома не было — и ты не переживала. А теперь стоит на полдня отлучиться — ты отчитываешь. Так не пойдет. Я уже, если ты заметила, не маленький мальчик.
— Ты-то, может, и вырос, да только времена нынче пошли неспокойные, — она обвела безрадостным взглядом таверну и даже не окликнула, по своему обыкновению, дочь, которая за неимением другого занятия снова вышла за порог и села на балку, где гости привязывали лошадей. — Думаешь, куда все подевались? — Хейзит пожал плечами. — А я тебе скажу. По домам сидят. А почему? — Хейзит поднял бровь, дожидаясь ответа. — А потому что с самого утра по всей округе ходит слух, что шеважа перебили целую заставу.
— Нашу или еще одну?
— Полагаю, что вашу. Бедняжка Шелта места себе от горя не находит: несколько дней назад ей донесли, что погиб ее Хид, от которого она должна скоро родить, а сегодня прибежала Мев и заголосила, что убит и Дайлет, Шелтин отец. Они ведь с тобой служили? — Она пытливо посмотрела на сына.
— Да, — на него нахлынули воспоминания, от которых он хотел и все никак не мог отделаться. — Хида шеважа застрелили при первом штурме. Потом на него даже пытались свалить вину за штурм: мол, именно он вышел за ворота, опустив мост. Дайлета я потом пару раз видел.
— Люди в ужасе, — продолжала Гверна, машинально завязывая за спиной передник. — Чувствую, сегодня день вообще пустой получится. Как стало в таверне известно о случившемся, так всех точно ветром сдуло. Кто-то даже сказал, будто фолдиты видели нескольких шеважа на опушке леса. Как ты думаешь, это может быть правдой?
— У страха глаза велики, — попытался принять равнодушный вид Хейзит и невольно вспомнил про уханье филина. — Наверное, это нас за шеважа приняли, когда мы вчера из Пограничья возвращались.
— Так вы верхом, а то пешие.
— Все равно вряд ли, — не слишком уверенно успокоил мать Хейзит. — А если даже и так, то моя задумка насчет одного дельца получается как раз к спеху.
Гверна начала было обвинять сына в бездушии и чуть ли не кощунстве по отношению к памяти тех, кого следует уважать как соседей, однако Хейзит насильно усадил ее за самый дальний от посторонних ушей стол и выложил начистоту все, чем собрался заняться, причем не откладывая. Гверна слушала его сперва принужденно, чтобы только дать сыну выплеснуть поток странных мыслей и спорных выводов. Но по мере того, как он перешел к описаниям их будущей жизни в случае успеха, она вся подобралась, обратилась в слух и ни разу не перебила.
— Теперь про это знаем только ты да я, — закончил Хейзит, откидываясь на спинку стула. — Как тебе?
— Звучит уж больно просто, — не сразу ответила Гверна. — Боюсь, твои опасения могут оказаться не напрасными: придумать такое — ума как будто особого не надо, а уж слямзить придуманное — только ленивый откажется. И твои Ракли с Локланом будут в первых рядах.
В отличие от многих знакомых Хейзиту вабонов Гверна откровенно недолюбливала Ракли. Хейзит никогда не спрашивал ее о причинах, но догадывался, что виной тому мог быть отец, погибший на стройке. Сам он ее чувств не разделял, да и она не слишком протестовала, когда прослышала о дружбе сына с Локланом.
— Я же тебе говорю, в замке мне обещали помочь!
— Вот когда помогут, тогда и поговорим. А пока нужно поскорее сделать эти, как ты их назвал, лиг’бурны, и назначить правильную цену. Ты об этом еще не думал?
Хейзит признался, что все его размышления пока ни к каким результатам не привели. Гверна стала водить пальцем по столу, словно записывая мысли:
— Считать можно по количеству, по весу или по объему. Говоришь, тачка глины обошлась тебе в четыре силфура?
— Вообще-то в пять, но гончар сделал скидку. Кстати, Ниеракт передавал тебе привет.
— А сколько стоила бы тачка камней? — не обратила внимания на последнее замечание Гверна.
— Смотря сколько в нее бы вошло. За цельный кусок дали бы больше, чем за щебень, пусть даже его и вошло бы больше.
— Ну, навскидку.
— Думаю, силфуров двадцать — тридцать.
— Нет уж, знаешь что! — возмутилась мать. — Так дело не пойдет! Если хочешь заниматься торговлей серьезно, ты обязан знать все цены на рынке и подстраивать под них свои.
— Так ведь второго такого товара на рынке пока нет, — справедливо напомнил Хейзит. — Какую цену установлю, такая и будет.
— Как бы не так! Установлю! Ишь оценщик выискался! — В пылу спора Гверна напрочь забыла о совсем недавно донимавших ее опасениях. — Ну попробуй установи цену за свои глиняные поделки выше, чем за камень. Кто их тогда купит?
— Так ведь кабы камень был, я, глядишь, и не придумал бы ничего подобного. В каменоломне его осталось шагов на десять стены такой высоты, как наши Стреляные. За ним теперь либо на другой берег Бехемы добираться надо, либо искать неизвестно где, — видя, что этот довод смутил мать, он продолжал: — Вот я и думаю, что пока мои «поделки», как ты говоришь, не с чем сравнить. К тому же я рассчитываю, что мой камень окажется легче настоящего, а это само по себе сама знаешь какая выгода.
— Хорошо. Но в любом случае двадцать или тридцать силфуров — разница приличная. Не ошибиться бы.
— Кажется, я придумал, какой способ оценки будет наиболее честным и понятным всем, — подскочил Хейзит. — Представь себе, что мои лиг’бурны будут оцениваться не поштучно или по тому, сколько их влезает, допустим, в тачку, а по весу камня.
— Поясни-ка.
— Берется камень, ему присваивается цена. Камень кладется на весы, а потом уравновешивается лиг’бурнами. Так цена камня переходит на соответствующее количество лиг’бурнов. Тем более что я собираюсь делать их все одной формы. Так что полученная в итоге цена может быть закреплена за определенным их количеством. Кстати, ма, ты разрешишь мне на первых порах воспользоваться нашей печкой?
— Ну если и завтра будет такой же наплыв гостей, как сегодня, боюсь, что да. — Она улыбнулась. — В кого ты у меня такой?
— Какой?
— Выдумщик, — Гверна перегнулась через стол и потрепала Хейзита по волосам. — Давай не засиживайся только. Перекуси — и за дело. Сейчас важнее всего получить то, что нужно, и заручиться одобрением твоего разлюбезного Ракли. А уж пока до этого дойдет, с остальным что-нибудь придумаем.
Пока он ел, то и дело переглядываясь с довольными жизнью Исли и Дитом, к нему подсела Велла.
— Ты был в замке? — поинтересовалась она, облокачиваясь на стол и подпирая кулачками подбородок, как делала всегда, когда готовилась к долгому разговору.
— Да, был, и приятеля твоего железного видел, — добавил Хейзит, упреждая вопрос. — Ты его теперь в ближайшее время не жди. Он как прознал, что можно в Пограничье отправиться, так чуть в пляс не пустился от радости. Видать, не слишком он обратно к тебе спешит.
К его удивлению, Велла сдержалась и не набросилась на него с подзатыльниками. Даже в лице почти не изменилась.
— Норлан что, один туда отправился? — только и уточнила она.
— Отчего же? — даже опешил Хейзит. — Почитай с целым войском.
— А кто там еще в этом войске из тех, кого я знаю? — не унималась девушка.
— Да никого ты не знаешь. Откуда тебе их знать! Или откуда мне знать, с кем еще их эльгяр ты знакома?
— А тот, высокий и лысый? Как ты его назвал? Фокдан?
«Ну дела, — подумал Хейзит. — Никогда не замечал, что у Веллы такая шикарная память на имена. С чего это он ей запомнился?»
— Этот тоже с ними заодно, — сказал он, только сейчас заметив на сестрином лице грусть. — А Фокдан-то чего тебе дался?
Она ничего не ответила, в сердцах стукнула кулачком по столу, встала и ушла.
Провожая взглядом ее ладную стремительную фигурку, Хейзит заметил поднятую руку Харлина: тот делал ему жесты, приглашая к себе. Подхватив тарелку с кашей и ломоть хлеба, Хейзит поспешно, хотя и с некоторой брезгливостью, пересел за стол писаря. К счастью, Харлин уже доел свой суп и теперь складывал хлебные корки в специальный мешочек, так что Хейзиту не пришлось прятать глаза и избегать смотреть на его шамкающий рот.
— Шеважа на нас скоро нападут, — ни с того ни с сего начал Харлин, хитро поглядывая на собеседника.
Произнес он эту фразу так, что сделалось непонятно, утверждает он или, наоборот, спрашивает. На всякий случай Хейзит отрицательно помотал головой.
— Пока не осмелятся.
— Осмелятся. Люди говорят, что видели, как их передовой отряд вышел из леса и долго смотрел в нашу сторону. Сбываются пророчества.
— Пророчества? — чуть не подавился кашей Хейзит. — Какие еще пророчества?
Харлин не ответил, сгреб со стола последние крошки, подмигнул открывшему от изумления рот Хейзиту и поплелся восвояси. Врожденная сутулость, с годами лишь усиливавшаяся, делала его почти что горбуном.
«Совсем старик сбрендил, — подумал Хейзит, отчетливо понимая, что совершенно потерял аппетит. — Еще бы, когда всю жизнь общаешься с филином и сидишь с утра до ночи чуть ли не в кромешной темноте! Странно, что он до сих пор не ослеп за компанию с глупой птицей. Видать, филин-то ему про эти самые пророчества и накаркал. Чушь какая-то!»
Чтобы выбросить из головы нехорошие мысли, Хейзит решил послушаться совета матери и не откладывая взяться за дело.
Подходя к хлеву, он заметил, что стало вечереть.
Где-то сейчас Фокдан и Норлан, размышлял Хейзит, проверяя при свечах содержимое узла и поглядывая на прилегшую у сеновала лошадь, за которой вот-вот должен был вернуться Исли. Он снова представил себе ночной лес, полный ловушек и опасностей, и ему сделалось не по себе. Хотя, быть может, их отряд тоже остановился на ночлег у Тулли и теперь греется у костров под защитой частокола. А если мать с Харлином правы, и фолдиты на дальних полях действительно видели шеважа? Может, уже произошла первая битва. Может, среди наших уже есть раненые или даже убитые.
Он не сразу заметил, что с остервенением мнет обеими руками глину, рассыпающуюся под пальцами.
Нужно добавить воды. И песка. По дороге глина растряслась и сделалась слишком сухой. Когда он загружал ее у Ниеракта, она была влажной и липкой. Значит, наверное, просто воды будет достаточно.
Чтобы не испортить все сразу, Хейзит снова завязал глину в узел, взвалил узел на плечи и перетащил в соседний амбар, столь понравившийся Исли. Здесь он расчистил один из столов, взял меньшую часть глиняного запаса и опрыскал ее отстоявшейся водой из кадки, подставленной под дыру в прохудившейся крыше. Глина на глазах размякла и стала похожей на тесто.
Первым делом Хейзит, как учил его гончар, скатал два шарика, правда, поменьше, чем с кулак, но достаточного размера, чтобы послужить наглядным пособием. Один из них он сплющил между ладонями и отложил оба на дальний край стола. Ниеракт говорил про солнце, но ночью солнца не бывает, зато в любой момент может опять зарядить дождь, так что уж пусть они посохнут здесь, под какой-никакой, а все-таки крышей. Да и ветер здесь гуляет что надо. Авось и так высохнут.
Еще по пути домой у Хейзита родился план, как лучше подступить к задаче, чтобы подстраховаться на все непредвиденные случаи жизни. Теперь он действовал уверенно, будто занимался подобными вещами отнюдь не первый раз. Он ловко скатал полдюжины одинаково маленьких, с фалангу указательного пальца, шариков и придал им форму квадратных камешков. Подумал и слепил еще столько же. Первую порцию он положил друг на дружку, по два в ряд, и получил нечто вроде игрушечной стены. Рассмотрел со всех стороны и сообразил, что ошибся. Поспешно разломал не успевшую слипнуться «стену», выложил на стол сперва три кубика, еще приплюснул их, увеличив продолговатость, потом положил сверху два шарика, посередине, чтобы таким образом прикрыть стыки нижних. Наконец последний разрезал пополам острым ножом для разделки куриных тушек и обе половинки вдавил в верхних ряд с обоих концов. Получился прямоугольник, состоящий их пяти цельных лиг’бурнов и двух половинок по бокам верхнего ряда. Эту заготовку он положил сохнуть и отправился бродить по амбару в поисках досок для формы.
За этим занятием его застал Дит.
— Ты мне тут только ничего не попорть, — с порога заметил он. — Исли отказался заночевать и сейчас запрягает телегу. Не хочешь попрощаться?
Работа уже увлекла Хейзита настолько, что он и думать забыл о времени, однако Исли был ему симпатичен, да и лишнего внимания к своему новому занятию он привлекать совершенно не хотел, а потому как заправский гончар вытер руки и пошел за Дитом.
— Ну бывай, братец, — сказал уже с телеги Исли. — Надеюсь, мне попадутся те же мерги, что и днем. Эти-то хоть признают, а то ведь другие так просто, без охранной грамоты, не отпустят.
— Если у меня все получится, — заговорщицки понизил голос Хейзит, — я попробую выхлопотать для вас такую же. Тем более если вы захотите тоже поучаствовать в этом деле.
— Не знаю, не знаю. Звучит заманчиво, да только не привык я соваться в воду, не зная броду. Ты уж пойми меня правильно.
— Понимаю. Потом поговорим об этом. Вы к нам когда намерены заехать?
— Завтра точно нет, — посмотрел он на заинтригованного их невнятным разговором Дита. — Послезавтра — не знаю. А там, глядишь, нагряну. Рыбу-то еще отловить надо.
— А нам гостей обратно вернуть, — вздохнул Дит. — Если дальше пойдет так, как было сегодня, мы не то что рыбу у тебя не купим, а старые запасы на рынок потащим.
— И без рыбы приезжайте! — уже вслед удаляющейся телеге крикнул Хейзит. — Всегда найдется о чем поговорить.
— Это точно! — бросил через плечо Исли.
— О чем это ты с ним толковал? — спросил Дит, когда они остались на улице одни. Темнело быстро, так что теперь их освещали лишь тусклые окна таверны. — Он мне тут тоже сказал, что ты какую-то хитрую вещицу затеял.
Вместо ответа Хейзит потянул его за собой обратно в амбар. Молча осмотрев заготовки, Дит почесал затылок и сделал неутешительный вывод, что вместо строителя юноша превращается в заурядного гончара.
— Не думаю, что Хокан был бы тобой доволен, — заключил он.
Хейзит не стал с ним спорить, но спросил, нет ли у них в хозяйстве какого-нибудь небольшого ящика или хотя бы нескольких досок. Ворча себе под нос, Дит порылся в углу амбара и к радости Хейзита извлек из-под груды мусора именно что ему было нужно: крепко сбитый сундучок с давным-давно отломанной крышкой и дырявым дном.
— Когда-то здесь хранились рыболовные снасти твоего деда, — сказал Дит. — Никак не соберусь разобраться здесь и все повыбрасывать. Пользуйся, коли делать больше нечего.
И он ушел, сокрушенно вздыхая.
Хейзиту только это и было надо. Он никогда не страдал оттого, что кто-то считает его пустомелей и выдумщиком. Он вовсе не собирался нравиться и угождать всем, пусть даже близким людям. Близкие в конце концов сами поймут, что к чему, а до чужих ему дела не было. Особенно сейчас, когда слишком многое зависело от его расторопности и умения держать язык за зубами.
Он со скрежетом отодрал дно сундучка, мысленно извинившись перед памятью деда, которого не знал, и поставил получившийся каркас на стол. Попробовал наполнить его глиной и прикинул, что из привезенного узла полноценных камней такого размера получится не менее десятка штук. Оставалось только правильно всем этим распорядиться.
Пока Хейзит вытрясал из каркаса первый лиг’бурн, ему пришло на ум, что получившаяся у него вначале игрушечная стенка гроша ломаного не стоит: если сейчас глина все-таки схватится и для соединения камней не понадобится раствор, обычный при строительстве, то где в реальной жизни найти такое место, чтобы делать подобные камни прямо при постройке здания? Пока их изготовишь, продашь и доставишь по назначению, они окончательно высохнут. Кроме того, большие сомнения у него вызывала долговечность камней, не прошедших обжига. Разве не могут они, оказавшись под сильным дождем, снова превратиться в клеклую глину? Вот будет история, если построенный из его камней дом на глазах у всего Вайла’туна осядет и погребет под собой всех незадачливых жильцов. Его еще, чего доброго, в тюрьму за такое упекут. И будут правы.
Тем не менее ломать первую заготовку Хейзит не стал из любопытства. Уж больно хотелось ему позже сравнить результаты разных опытов. Нового замка, разумеется, таким способом не построишь, но если камень все же будет отталкивать воду и без обжига, то впоследствии не самые обеспеченные жители на отсутствии раствора смогут неплохо сэкономить.
Трудясь не покладая рук, Хейзит далеко за полночь вышел из амбара с железным противнем, на котором лежало полдюжины маленьких кубиков и три больших. Их предстояло обжечь в кухонной печи, совершенно для этого не предназначенной. На столе в амбаре остались лежать пять больших кубов, слипшаяся игрушечная стенка и шарик с блином, исход высыхания которых уже ничего не мог бы изменить: Хейзит рисковал, полагаясь на везение. И Дит был не прав: с таким подходом гончара бы из него точно не получилось. Поглядим, получится ли строитель.
Малую толику привезенной глины он не стал трогать вообще, вовремя рассудив, что нужно оставить себе хоть какой-то путь к отступлению на случай, если ни одна из заготовок не окажется удовлетворительной.
В доме уже все спали, и только мать по привычке не спешила ложиться. При виде сына с противнем она вышла из-за стойки бара, где лишний раз перемывала посуду, и придержала перед ним дверь на кухню.
— Получается? — спросила она.
— Пока не знаю. — Хейзит вошел в жаркое помещение, где ему, похоже, предстояло провести остаток ночи, и осторожно положил противень на пол. — А Дит уже спит?
— Сегодня я отпустила их с Марой за ненадобностью домой. А что ты хотел?
— Да мне утром может понадобиться раствор, которым обычно скрепляют камни.
— Дело нехитрое. Когда Дит появится, попрошу его этим заняться.
— Только не говори для чего. Похоже, он не верит, что у меня что-нибудь получится. До поры до времени пусть так и будет.
— Ты зря переживаешь. Что-что, а секреты Дит хранить умеет. Сам-то справишься? — Гверна кивнула на печь. — Я специально не стала тушить ее для тебя.
— Справлюсь, ма. Ты иди, ложись. Я тут еще долго буду возиться.
Уже когда противень лег на крюки внутри весело потрескивающей жаровни, Хейзит передумал и поставил его таким образом, чтобы кубики поменьше оказались ближе к дверце. Мать давно ушла к себе, а он все сидел на полу и то и дело трогал длинной палочкой твердеющие заготовки. Хорошо, что он догадался еще в амбаре обмазать все дно противня бычьим жиром, а то глина наверняка бы умудрилась прилипнуть к железу, да так, что ее потом не оторвешь, не поломав.
Мелочь «поджарилась» довольно быстро. Обжигая пальцы, Хейзит при помощи широкого ножа и палочки один за другим извлек все шесть заметно покрасневших кубиков из печи и положил прямо на пол остывать. Остыли они на удивление быстро, и Хейзит, прикрыв дверцу, с трепетом поднял один и вышел из кухни в пустой зал. После жары и духоты ему стало холодно, однако сейчас это не имело никакого значения. Под барной стойкой стояло ведро с водой. С замирающим сердцем Хейзит опустил в него кончик лиг’бурна. Камень в этом месте заметно потемнел. Но не размягчился! Совершенно! А это значит, что дождь ему тоже больше не страшен.
Возбужденный от предчувствия победы, Хейзит вернулся на кухню и собрал с пола все оставшиеся кубики. Какие же они легкие и удобные! Правда, в некоторых местах пошли трещинки, но ведь это, в конце концов, не посуда, носить воду и пить из них никто не будет, да и настоящие камни нет-нет, да и ломались под ударами каменотесов.
Чтобы случайно не заснуть, он вышел не только из кухни, но и из таверны на улицу, сделал несколько глубоких вздохов и отчетливо услышал в ночи уханье филина.
О каких же все-таки пророчествах говорил старый Харлин? О том, что шеважа когда-нибудь нападут на Вайла’тун? Так этого со страхом ждали все вабоны, надеясь, правда, что ничего подобного с ними никогда не случится. Иначе не стали бы строить замок и возводить Стреляные стены. Обычная мера предосторожности. При чем здесь пророчества?
Хейзит продолжал прислушиваться, однако филин затих.
А может быть, Харлин вспомнил какие-то одному ему ведомые истории, в которых тот или иной легендарный герой, уже тогда сражавшийся с дикими предками сегодняшних — не менее диких — шеважа предупреждал вабонов не просто о нападении на замок, но и об условиях, при которых замок падет? Только откуда Харлину знать эти истории? Он ведь давно, еще при отце Ракли, был выслан из замка и больше не имел доступа к собранным в тамошнем хранилище свиткам, в которых рассказывалось о жизни вабонов с незапамятных времен. Ну и что? Хейзит, ты что, так устал, что разучился рассуждать? Разве не мог он прочитать их тогда, в бытность писарем самого Меген’тора, и запомнить? Или даже втихаря переписать. Мог, конечно. Вот бы разузнать, о чем в этих свитках говорится!
Пора было идти проверять три больших камня. А потом спать. Веки тяжелели и поднимались с трудом. Даже свежий воздух улицы не помог.
Хейзит бросил прощальный взгляд на освещенный всполохами рассвета замок.
Вон она, неприступная твердыня на краю отвесного утеса. Сколько тайн хранят твои коридоры и залы? Сколько поколений вабонов повидала ты на своем веку? А правда, сколько? И почему он снова ловит себя на том, что думает о замке как о чем-то древнем, хотя эти розовые стены закладывал не кто-нибудь, а его родной отец? Коротка память людская. Пусть даже что-то происходит на твоих глазах — скоро ты воспринимаешь это новое так, будто оно существовало всегда, и не задумываешься о том, что было здесь прежде. Вот бы сейчас поговорить с отцом! Показать ему, что можно сделать из глины. Интересно, что бы он сказал? Наверное, будь он жив, сам бы первым додумался до такого простого способа получить столь необходимый камень. Почему же он этого не сделал? Потому ли, что камня было в достатке? Или потому, что только такой неопытный строитель, как Хейзит, мог поверить в прочность «обжаренной» глины?
— Ну что, закрылась лавочка? — услышал он сзади незнакомый мужской голос и, оглянувшись, увидел сгорбленную фигуру в длинном буром плаще и с наброшенным на голову капюшоном. — Разбежались, говорю, завсегдатаи?
Хейзит невольно попятился, по фигура осталась стоять на месте, и он взял себя в руки:
— А вам-то что?
— И это ты называешь гостеприимством?
Не успел Хейзит и глазом моргнуть, как фигура выпрямилась, отбросила с лица капюшон, и арбалетчик Фейли собственной персоной зашелся тихим, но оттого не менее наглым смехом.
— Не узнал старого знакомого, строитель? А я-то держал тебя за востроглазого!
— Меня ваш голос сбил, — признался Хейзит, протягивая Фейли руку.
— Ну изменить голос — пара пустяков! — Тот крепко пожал грязную ладонь и подтолкнул юношу назад, к двери в таверну. — А вот напроситься в гости, когда все домочадцы уже легли спать, — это настоящее искусство. Надеюсь, ты меня впустишь или будем здесь стоять? Я, собственно, к тебе пришел.
— Заходите, конечно, заходите! — Хейзит посторонился, однако Фейли не спешил воспользоваться приглашением. — Я, правда, не уверен, что на кухне осталось что-нибудь горячее вам перекусить, но печка еще не погасла, и если вы немного подождете…
— Благодарствую, строитель, но я не хочу есть.
— Тогда пива? — Хейзит пожал плечами и первым вошел в таверну. — Я как раз недавно про вас вспоминал.
— Уж не с Исли ли?
— Так вы его видели?!
— Я наблюдаю за этим входом с того момента, когда еще не начало темнеть. — Фейли даже не огляделся и так, будто бывал тут много раз, сел за любимый стол Хейзита, справа от прохода, возле окна. — И нахожу твою сестру очень даже привлекательной.
— Вы и с ней успели познакомиться?!
— Для этого вовсе не нужно знакомиться, строитель. Достаточно посмотреть на нее, чтобы понять, что у Фокдана губа не дура.
— А при чем здесь Фокдан?
Фейли замялся лишь на какое-то мгновение.
— Ты разве не был с ним сегодня в замке?
— Был. Вам какого пива налить?
— Какого-нибудь попроще, без всех этих ягодных добавок. Не люблю сладкое пиво.
— Могу предложить горчичное: вообще слеза прошибает. Пользуется особым спросом у молочников.
— Боюсь, молочник из меня никудышный.
Хейзит попробовал содержимое нескольких бочонков и обнаружил лишь одно, которое могло бы прийтись Фейли по вкусу, — ржаное. Себе он налил такого же, хотя пить в столь поздний, точнее, ранний час не хотел совершенно. Зато хотелось спать. Собеседник же этого как будто не замечал.
Он стал дотошно выспрашивать Хейзита о том, что он видел в замке, как воспринял его историю Ракли, каковы были его распоряжения — одним словом, дал почувствовать себя пленником на допросе с пристрастием. Хейзит сперва отвечал подробно, но в конце концов подобная форма разговора ему надоела, да и оставленные в печи глиняные заготовки требовали внимания.
— Я сейчас, — сказал Хейзит. — Наливайте себе еще пива, если захотите. Мне тут надо кое-что проверить.
Фейли пожал плечами и проводил юношу понимающим взглядом. Когда тот скрылся за дверью соседнего помещения, судя по расположению, кухни, Фейли встал из-за стола и двинулся следом. Дверь оказалась заперта изнутри. Хейзит не хотел, чтобы за ним подсматривали. Что ж, здесь он полноправный хозяин. И слишком наивен и простоват, чтобы скрывать что-нибудь действительно важное. Нужно во что бы то ни стало расслабиться и не воспринимать все как знак заговора.
Фейли возвратился к столу, подобрал кружку и направился к указанному бочонку. Его томила жажда. А вовсе не желание напиться, как могло показаться со стороны. Жажда после целого дня, проведенного в обличье горбатого старика, праздно шатающегося вокруг да около рыночной площади. В назначенный час Фокдан так и не появился. Теперь ясно, почему: Ракли решил отправить его обратно в Пограничье и совсем не дал времени на сборы. Надо было ждать его у каменного моста через канал, и тогда не пришлось бы тратить всю ночь на поиски этой дурацкой таверны. Хотя почему дурацкой? Какая-никакая, а крыша над головой всегда лучше звездного неба. Чего он там так долго возится!
Фейли выпил вторую кружку залпом и нацедил новую. Голова стала немного кружиться, а ноги — предательски подгибаться. Пиво-то крепковатое. Да еще на голодный желудок. Не стоило отказываться от дармовой закуски. Все его гордость, будь она неладна! Предлагают — бери, взял — благодари, как гласит старая поговорка.
Он сел за стол, поставил кружку рядом и уронил голову на руки. Ничего, посижу так немного, авось не засну. Как он там рассказывал? Толстяк Исли занялся-таки рыбной ловлей? Ну молодец! Дорогой через лес Мадлох предполагал именно это. Сам он тоже подумывал вернуться домой и даже жалел, что послушался Фейли и не остался на заставе Тулли до конца: сейчас бы в его распоряжении тоже был далеко не лишний конь. Правда, если верить Хейзиту, у Исли его чуть было не отобрали. Кстати, он упомянул, что выкрутиться им удалось только благодаря пропускному свитку. Видать, Ракли жутко боится нападения и перевел-таки замок на осадное положение. Вот бы узнать, со стороны кого он этого нападения ожидает. Ведь не шеважа же он опасается. Кто как не его люди пустили среди фолдитов слушок о появлении чужаков на самом краю Пограничья. Жаль, что никто не догадался спросить самих фолдитов. А те, как всегда, не видят ничего дальше своего участка земли. И не понимают, что им уготовано, приди шеважа в эти края и в самом деле. Они с Мадлохом по пути в Вайла’тун пытались заводить с ними беседы, однако не выяснили ничего такого, о чем уже не знали бы из собственных наблюдений. Ракли отправил в Пограничье отряд, рассчитывая восстановить заставу и покарать осмелевших шеважа. Он явно не понимал, на что обрекает своих ни в чем не повинных виггеров, среди которых Фейли увидел немало мергов. Им-то в лесу вообще делать нечего. Лучше бы отправил побольше сверов, чья тяжелая броня и мощные арбалеты могли хоть как-то противостоять шеважа. Разумеется, в том случае, если Ракли действительно хотел с ними сразиться. Если же он знал нечто такое, о чем подозревал Фейли, тогда, конечно, большого войска не понадобится. А заставу можно восстановить еще до наступления холодов. И замести следы.
Уже добравшись до Вайла’туна и смешавшись с толпами праздно шатающихся по улочкам вокруг рыночной площади соплеменников, они подумали, что наиболее верным, хоть и небезопасным решением было бы попытаться проследить за отрядом, пусть бы даже до самого пепелища, чтобы выяснить, кому Ракли доверил это непростое дело. Фейли был уверен, что этим военачальником окажется кто-нибудь из ближайшего его окружения. Поэтому сейчас его удивило то обстоятельство, что, судя по не слишком связному рассказу Хейзита, Тиван по-прежнему находится в замке. Нет, все-таки нужно было не слушать увещевания Мадлоха, а последовать за отрядом и все выяснить самостоятельно. Теперь же остается полагаться на Фокдана, которому, если он и вправду сейчас спешит с новым отрядом вдогонку первому, предстоит увидеть истинное положение вещей. Почему их застава? В чем они провинились перед Ракли? Каким его планам могли они помешать? Заодно ли с отцом Локлан или он лишь слепое орудие в руках Ракли? Не зря же с его появлением спокойная лесная жизнь в одночасье превратилась в безумную круговерть роковых событий: сначала появление чужака с драгоценными находками, о существовании которых никто не подозревал, потом дневной неудавшийся штурм, больше смахивающий на разведку боем и, наконец, огненный дождь и гибель всех эльгяр.
Всех, кроме них. В таком случае Фокдану сейчас угрожает нешуточная опасность: он уцелел, хотя и не должен был. Значит, от него могут избавиться по пути. Никто потом не будет разбираться в причинах его гибели. Как в свое время не разбирались в причинах гибели нескольких доблестных виггеров на охоте с Ракли. После чего последний сразу повысил до чина херетоги никому доселе не известного мерга Ризи. И как еще раньше, сразу после окончания строительных работ, при неизвестных обстоятельствах погибло несколько каменщиков, среди которых, о чем недавно узнал Фейли, был и отец Хейзита. Тогда отдельных наперсников Ракли тоже постигла его внезапная милость. Так, руководивший строительством Эдлох, и без того человек в замке далеко не последний, получил одно из всего пяти мест за столом совета в Тронной зале Меген’тора, а вместе с ним — почетный герб как высшую почесть, которой только может удостоиться эдельбурн. Фокдан обо всем этом знает, и все-таки пошел на риск. Хуже было бы, если б не знал. Мадлох и Исли не знают, однако они, вероятно, вне опасности. По крайней мере до тех пор, пока кто-нибудь из знакомых не начнет на всех углах болтать об их чудесном возвращении из Пограничья. Или пока Ракли не донесут, что один из рыбаков пользуется лошадью, место которой — на заставе Тулли или в замке. Проще всего Ракли, если бы он того захотел, было избавиться от лишнего свидетеля в лице Хейзита. Почему же он не стал этого делать? Почему выслушал да еще отпустил? Похоже, парень может ему пригодиться для другого дела. Того самого, ради которого он сейчас заперся на кухне. Нужно во что бы то ни стало выяснить, в чем оно заключается. И попытаться все-таки обратить молодого строителя в свою веру. У беззубого Харлина не вышло. Правда, упоминанием о пророчествах он смутил Хейзита, а значит, заинтересовал. Но этого совсем недостаточно. Не кто иной, как Харлин в свое время учил Фейли доводить любое начинание до конца. При этом Хейзита он почему-то не стал учить ничему, кроме грамоты. Нечего сказать, странный старик: просвещает других, а сам своими знаниями не пользуется.
Филин его и то куда мудрее: знай себе ухает, а у самого глаз, как у человека. Надо будет с Харлином поговорить по душам. А пока — найти отмычку и открыть дверь на кухню. Вот и отмычка: железный пруток, хитро изогнутый, чтобы проникать в любые дверные щели. Так, подцепим щеколду. Сдвинем. Дверь открывается. Никого нет. И печь холодная. Куда же подевался Хейзит? И как здесь оказался филин? Сидит на печи, без клетки, смотрит по сторонам надменно вылупленными глазищами — вот-вот заухает, предатель. Фейли развернулся на месте и бросился прочь из кухни. В дверях забыл пригнуться и врезался лбом в косяк. От боли чуть не вскрикнул и проснулся.
В зале было уже светло. Рядом со столом стояла улыбающаяся сестра Хейзита и вытирала разлившееся из опрокинутой кружки пиво. Голова, похоже, болела не от него, а от твердости досок, в которые он во сне упирался лбом. Вот те раз!
— Хейзит просил вас не будить, — сказала Велла, машинально прикрывая рукой мягко дышащую под вырезом платья грудь. Фейли отвел глаза. — Вам что-нибудь принести?
Только сейчас Фейли заметил, что все соседние столы уже заняты первыми посетителями. После вчерашних волнений жизнь Вайла’туна как будто возвращалась в прежнее русло. Или просто подтверждалось правило: что бы ни случилось, а есть хочется всегда. В таком случае заведение их матери обречено на успех. Даже шеважа знакомо чувство голода.
— Нет, благодарствую, я, пожалуй, пойду. — Он предпринял попытку встать.
— А как же Хейзит? Он сейчас спит без задних ног, но, наверное, расстроится, если вы уйдете.
Она была хороша, такая, какой описывал ее обычно неразговорчивый Фокдан. Улыбчивые губы так и просят поцелуя.
— К сожалению, я должен идти. Тебя Велла зовут, не так ли? — Да.
— Тебе привет от Фокдана. — Неужели еще не перевелись девушки, которые умеют так очаровательно краснеть? — А брату своему передай, что меня он при желании сможет найти у Харлина. Знаешь такого?
Тэвил! Это прозвучало как намек на встречу с ней самой, а не с Хейзитом! Мол, он-то разберется, а ты, красавица, давай, приходи.
Растерянная Велла только кивала. Фейли пожелал ей хорошего дня и поспешил, насколько позволяла все еще побаливавшая нога, вон из таверны.
Нельзя сказать, чтобы сам он не был смущен этой неожиданной встречей. Никогда не интересовавшийся ничем, кроме боевого искусства виггеров, запутанной истории войн с шеважа да разгадыванием тайных помыслов самых разных людей, включая обитателей Меген’тора, при взгляде на милое лицо ни о чем не подозревающей девушки, почти ребенка, он почувствовал, что до сих пор вольно или невольно лишал себя многих радостей жизни. С детства он считал семью обузой. Не проронил ни единой слезы, когда одна за другой умерли из-за страшного голода, постигшего Вайла’тун после задержавшейся зимы, обе сестры и мать, а отец так и не вернулся из Пограничья, куда его, лучшего лазутчика замка, послали на верную смерть. Вероятно, он увидел то, чего ему видеть не полагалось, и об этом стало известно Ракли, тогда еще молодому наследнику. С возрастом Фейли и вовсе перестало хватать времени на свидания и прочую ерунду, только отвлекавшую от раз и навсегда избранной цели — сделаться таким же ловким и хитрым лазутчиком, каким он помнил отца, вернее, превзойти, чтобы тем вернее отомстить за его гибель. Встреча с Харлином, произошедшая много зим назад, упрочила эту решимость. Харлин служил писарем в замке еще при отце Ракли, но впал в немилость за свое любопытство и поплатился выгодным во всех отношениях местом. Каким-то чудом судьба неугодных замку людей обошла его стороной, и он сумел поселиться в Малом Вайла’туне, да еще и продолжить свои писательские труды.
Занятия грамотой и просто разговоры с ним темными ночами в обществе древнего филина дали Фейли больше, чем все предыдущие годы упорных тренировок тела и духа. Вскоре выяснилось, что его подозрения по поводу творящихся в замке беззаконий и козней — не выдумки обиженного на судьбу ребенка, а нечто, о чем догадываются и за чем наблюдают издалека не только они с Харлином. Харлин оказался проповедником почти никому не известного и тщательно скрываемого от посторонних глаз культа Эригена. Молва считала Эригена изгоем, предавшим дружбу с легендарным Дули и тем обрекшим последнего на верную гибель на Мертвом болоте. Харлин придерживался иного мнения и превозносил Эригена как первую жертву заговора против истинного героя. Тому существовали письменные доказательства, однако Харлин по понятным причинам не открывал их даже ближайшим своим последователям, коих у него было не так уж мало. Фейли, правда, знал лично только двоих, которые сейчас несли службу на разных заставах Пограничья.
Интересно, как поворачивается судьба! Бегство с объятой пожаром заставы свело его с подмастерьем строителя. Думающего паренька стоило попытаться обратить в свою веру. Он и предпринял несколько заходов, но так ничего путевого и не добился. А потом оказалось, что Хейзит сам когда-то был учеником Харлина, однако старик по каким-то соображениям не стал приоткрывать перед ним завесу своего основного предназначения. Об этом он узнал от Харлина, когда навестил его накануне, расставшись на рыночной площади с Мадлохом. Вместе они решили, что с Хейзитом все же имеет смысл осторожно поговорить. Харлин так и сказал: «Парень далеко пойдет. Так пусть он пойдет с тем, что знаем мы, и добавит к этому то, чего мы пока не знаем». Что поделать, он любил выражаться путано. Сперва в таверну наведался Харлин и не нашел ничего лучшего, как заинтриговать Хейзита упоминанием о пророчестве. Теперь, если Велла передаст брату предложение Фейли о встрече, это должно привлечь его внимание.
Вот бы еще заранее понять, в каких отношениях Хейзит с нынешними хозяевами замка. Уж больно деловым, если не сказать, озабоченным вернулся он оттуда на телеге Исли, груженной, правда, обыкновенной глиной. Похоже, ему дали какое-то важное задание. В разговоре с Фейли он умолчал о его сути, но было заметно, что оно крайне его занимает. Примечательно и то, что он вскользь обмолвился, что не понимает Ракли, который упустил из виду необходимость отправить хоть какую-нибудь весточку эльгяр, пребывающим в опасном неведении на других заставах. А примечательна эта обмолвка в двух отношениях: во-первых, она красноречиво доказывает, во всяком случае, для Фейли, что Ракли мало переживает о судьбе остальных застав, как если бы он наверняка знал, что им ничего не угрожает; во-вторых, очевидно, что это упущение смущает самого Хейзита, хотя и не настолько, чтобы очертя голову бросаться обратно в замок и требовать пересмотра отданных при нем приказов. Об этом как раз и можно будет при случае поговорить с Хейзитом в присутствии Харлина. Если, конечно, Велла не забудет о его просьбе. Ах, Велла, Велла! Как жаль, что первой ты повстречалась Фокдану! Глядишь, сейчас многое было бы по-другому.
Что именно могло бы быть по-другому, Фейли не стал уточнять даже мысленно. В одной из ранних своих проповедей Харлин говорил о тщетности желания повернуть жизнь вспять и о необходимости воспринимать ее такой, какова она есть. Тогда Фейли эта истина показалась чересчур очевидной, чтобы посвящать ей отдельную беседу с вполне взрослым учеником. Теперь же, бредя между разноцветными домами обитателей Малого Вайла’туна, он едва ли был с ней согласен. Что он сделал не так? Какой его шаг получился ложным? Отчего никогда прежде он не заглядывал в таверну «У старого замка»? Дом Харлина находился от нее совсем рядом. Причем дом, судя по рассказам Харлина, заново выстроенный не кем-нибудь, а отцом Веллы и Хейзита. Нет, кажется, они вместе с Харлином все-таки сиживали там несколько зим назад, но тогда никакой девушки не было и в помине. Или была? Сколько ей самой-то зим? Пятнадцать? Семнадцать? Едва ли больше. В таком случае, ему не следует себя винить: в ту пору она была еще совсем ребенком и не могла заинтересовать никого, кроме разве что сердобольных монахинь из Айтен’гарда, Обители Матерей.
Фокдану в этом смысле повезло больше: он застал тот период, когда она еще не перестала быть ребенком в душе, но уже превращалась в женщину внешне. И, судя по его рассказам, оказалась созданием не только привлекательным, но и влюбчивым. Дорого бы Фейли дал, чтобы провести с ней хотя бы один из вечеров, живописно описанных Фокданом, когда они коротали ночи у костра. На заставе эти его воспоминания не вызывали у Фейли ничего, кроме снисходительной улыбки, которой обычно награждают поглупевшего от любви товарища его более рассудительные друзья. Теперь же, воочию увидев предмет чужих переживаний, Фейли мог разве что грустно вздыхать. Даже если бы он знал, как общаться с юными девушками и завладевать их живым воображением, все равно не стал бы этим пользоваться. Бедняга Фокдан не заслужил такой подлости. И пусть в своих рассказах он давал понять, что сознательно отрекся от продолжения каких-либо отношений с маленькой Веллой, а сейчас еще и вынужден снова покинуть ее, ведомый чувством долга, Фейли ни за что не перейдет ему дорогу.
— Смотри, куда идешь! — отвлек его от размышлений грубый оклик эделя, горделиво проезжавшего мимо на великолепном коне под желто-красной полосатой попоной.
Фейли вовремя вспомнил, что изображает горбатого старика, и не стал возмущаться. Он лишь невольно прикрылся палкой, словно ожидая удара, и бросил на всадника недобрый взгляд из-под капюшона.
Эдель был ему незнаком, но он на всякий случай запомнил дорогой зеленый камзол, новенькую серебристую кольчугу, длинный нос с горбинкой и надменные глаза под прямым разлетом густых бровей. Едва ли этот наглец обрадуется их следующей встрече, если ей суждено случиться. Кричать на немощного старика — последнее дело, каким бы прославленным ни был твой род. Жаль, что подобные типы, как правило, избегают разборок с теми, кто готов за себя постоять.
Эдель неторопливо скрылся за углом пекарни, оставив после себя тонкий аромат духов. Фейли сплюнул. Он привык считать, что с природными запахами борются исключительно те, кому приходится скрывать собственное зловоние. Лучше бы мылись почаще! Кстати, ему самому не мешало бы испросить у Харлина разрешения воспользоваться лоханью и мылом. А еще вернее — сходить на реку и как следует искупаться. Лишь бы не попасться на глаза кому не следует.
Вот и дом писаря. Рановато, конечно, его будить, но ничего не поделаешь, сам виноват: по привычке обязательно запирает на ночь дверь на засов.
Фейли осторожно постучал концом палки в прикрытую ставню. Условным стуком, как договаривались: четыре длинные паузы, три короткие.
Никто не ответил.
Фейли повторил попытку, поглядывая на окна ближайших домов. Харлин не любил, когда о некоторых его гостях знали посторонние. В особенности соседи. Для них он был старым, выжившим из ума писарем, до сих пор не разучившимся разве что переносить слова на выдолбленную кожу свитков. Собственно, Харлин и жил-то тем, что писал под диктовку послания на свитках, которые сам изготавливал и по дешевке продавал.
Внутри дома послышались шорохи. Недовольно крикнула разбуженная птица. Фейли подошел к двери и прислушался. Дважды коротко постучал. Дверь приоткрылась, и голос из темноты прошамкал:
— Когда ты торчал у себя на заставе, нам было спокойнее.
Фейли ничего не оставалось как прошмыгнуть внутрь. Здесь царил не только кромешный мрак, но и удушливо затхлый воздух, в котором смешались запахи дубленых шкур, пыли и птичьего помета.
— Я все-таки поговорил с Хейзитом.
Не видя вокруг себя почти ни зги, Фейли знал, что стоит в узких сенях, откуда можно пройти в не менее душную комнату, где обитал хозяин дома, или подняться по приставной лестнице на более или менее приспособленный для жизни чердак с низким потолком, под которым приходилось чуть ли не ползать на четвереньках. Но зато там была постелена мягкая солома, а сквозь щели в крыше проникал ветерок с улицы.
— Потом расскажешь, — почувствовал он на запястье крепкие пальцы Харлина: старик словно лишний раз проверял, тот ли он, за кого себя выдает. — Отоспись, пока снова дождь не пошел. А дождь будет наверняка: у меня всю ночь кости ломит.
Он даже не дал себя поблагодарить за столь своеобразное гостеприимство и удалился, прикрыв дверь. Фейли же недолго думая взобрался по скрипучим ступенькам лестницы, улегся на солому и с наслаждением вытянул ноги. Лежа на спине с закрытыми глазами, попробовал заснуть, однако сон не шел. Очевидно, того короткого времени, что он продремал за столом в таверне, хватило, чтобы его привыкшее к лишениям лесной жизни тело восстановило израсходованные за день силы.
Однако когда Фейли вновь открыл глаза, весь потолок над ним был пронизан косыми солнечными лучами. Как же так? Неужели он все-таки продрых до полудня? Если судить по отчаянной пустоте в желудке, то да, последний раз он ел целую вечность назад.
Но первым делом, спустившись, точнее, чуть не кубарем скатившись по не успевшей даже скрипнуть лестнице в сени и добежав до общей уборной, расположенной в закутке между соседними домами, он с наслаждением справил нужду. «Вот чем хорошо пиво, — думал он, заглядывая через опущенные руки в глубину сточной ямы, — пьешь в охотку и избавляешься с радостью!»
Когда он вышел, ему на смену явилась жена пекаря, нестарая, но уже дородная женщина с лукавыми глазами. Фейли уступил ей дорогу, но обмениваться любезностями не стал: подобные матроны, уж слишком охочие до общества мужчин, вызывали в нем оторопь.
— Не пора ли проветрить дом, вита Харлин? — поинтересовался он, осторожно заглядывая в обиталище писаря.
«Обиталище» — иначе и не скажешь. Покосившийся от старости стол у занавешенного пыльной мешковиной и никогда, даже летом, не открывавшегося окна; два грубо сколоченных стула с треснувшими спинками и шатающимися ножками; большой потертый сундук, служивший одновременно вместилищем всякого рванья и кроватью хозяина. Очерченный закоптелыми камнями полукруг у боковой стены, внутри которого лежали давно не поджигавшиеся угли, с нависшей прямо над ними жестяной воронкой дымохода. Рядом с этим подобием очага — на удивление ровная стопка тщательно выделанных кроличьих шкурок; и всюду, где только можно и нельзя, — пузырьки с разноцветными чернилами, заточенные, перепачканные и переломанные палочки для письма, мешочки с присыпкой и свитки, свитки, свитки. На почетном месте, в углу, справа от стола висела проржавевшая до состояния хрупкости большая клетка, в которой на новенькой деревянной жердочке, явно прилаженной совсем недавно кем-то из его немногочисленных последователей или учеников, гордо восседал слепой филин, не имевший ни имени, ни возраста. Харлин любил рассказывать историю, давно ставшую легендой, о том, как его далекий-далекий пращур поймал эту птицу на равнине, теперь занимаемой Вайла’туном. Рассказывал он ее вкрадчиво, исподволь наблюдая за слушателем и радуясь изумленным восклицаниям, когда до собеседника доходил смысл повествования. А разве вы думали, что Вайла’тун был здесь всегда, как бы спрашивал его рассеянный взгляд? И Харлин не без удовольствия пускался в еще более пространные рассуждения о значении степи для древних вабонов, охоте на филинов, почитание которых было со временем позабыто, и о смысле жизни вообще. Сейчас филин отрицательно крутил головой и недовольно хохлился, будто в ответ на предложение Фейли.
— Свежий воздух вредит свиткам, — наставительно прошамкал Харлин, сидевший за столом спиной к двери и что-то писавший. — Что сказала тебе Эльха?
— Кто? — не понял Фейли.
— Эльха, жена простофили пекаря. Только не говори, что не встретил ее на улице. — Спина писаря задрожала от беззвучного смеха.
— Откуда вы знаете? — искренне поразился Фейли, проходя внутрь и без приглашения усаживаясь на сундук.
— Она всегда норовит занять отхожее место раньше нас, мужиков, чтобы потом сделать вид, что уступает его по доброте душевной.
— Кажется, сегодня я ее опередил.
Харлин оглянулся и погрозил Фейли палочкой.
— Не пойми меня превратно, но и ее можно понять, — сказал он, не изменяя своему обыкновению несколько раз использовать во фразе одно и то же слово. Вероятно, Харлин считал подобные речевые обороты особенным изыском. — Между прочим, вот эту галиматью я пишу по ее просьбе.
— Что-нибудь заслуживающее внимания? — вытянул шею Фейли.
— Только не твоего. Под предлогом отчета о работе пекарни за последние несколько дней наша соседка дает понять одной благородной особе, что питает к ней не одни лишь деловые чувства.
— И вы все это пишете для нее?!
— А ты считаешь, что два лишних силфура, не считая трех за свиток, могут мне помешать? — Харлин начертил в спертом воздухе закорючку и вернулся к работе. — Так что сказал наш добрый Хейзит?
— Мне подождать, пока вы закончите, или рассказывать прямо сейчас?
Фейли спросил его об этом из вежливости. Все, кто когда-либо пользовался услугами писаря, знали, что Харлин любит заниматься несколькими делами одновременно. Причем чем больше у него находилось забот, тем безупречнее он с ними справлялся. Фейли не раз был свидетелем того, как старик читает про себя один свиток, делает записи в другом, разговаривает с посетителем и свободной рукой кормит хлебными корками проголодавшегося филина. При этом он помнил прочитанное, не делал ошибок в написанном, отвечал впопад на любые вопросы и успевал отдернуть руку прежде, чем острый клюв слепой птицы больно тыкался в палец.
— Вижу, что жизнь на заставе заставляет человека поглупеть, — сочувственно сказал старик, изящно поставив рядом два созвучных слова. — Рассказывай.
Фейли в общих чертах передал услышанное от юного строителя и от себя добавил:
— По-моему, он выполняет какое-то поручение для замка.
Харлин дописал свиток, придавил его по углам круглыми камешками, чтобы сох, и сел на стуле боком.
— Какое поручение мог получить строитель, кроме как строить?
— Скорее всего, — неуверенно согласился Фейли.
— Мне Хейзит всегда казался мальчуганом головастым. Готов поспорить, что из него когда-нибудь выйдет толк.
— Тогда тем более непонятно, — начал Фейли, — почему вы не воспользовались этим и не обратили его в нашу веру.
— Не все сразу, друг мой, не все сразу. — Тон старика как будто смягчился. — Торопить человека — все равно что раньше времени вырывать из земли саженцы и проверять, не принялись ли корни. Ему еще предстоит кое-что понять самому, а уж потом не мы его, а он нас найдет. Помяни мое слово. И чем больше он будет крутиться в замке, тем скорее какой-нибудь пустяк подскажет, что гибель его отца не была роковой случайностью. У нас с тобой нет доказательств, хотя мы понимаем, что иначе быть не могло. Он же пока этого не понимает, но у него будут доказательства. Он почувствует. И тогда даже мы с тобой не сможем его переубедить в обратном. Он захочет проверить свои догадки, а никто, кроме нас, не станет его слушать. Он тебе доверяет?
— Так вот как вы и меня заманили в свои сети! — рассмеялся Фейли.
— Он тебе доверяет? — повторил свой вопрос Харлин.
— Это мы поймем, если он придет.
— Ты что, сказал ему, у кого остановился?
— Я просто объяснил, где меня можно при желании найти.
— Меня не спросил!
— Вы разве против?
— Это мы тоже поймем, когда он придет, — Харлин скривил рот в беззубой улыбке. — Значит, Ракли послал вдогонку второй отряд, в котором очутился твой приятель Фокдан и сын самого Тивана? Занятная картина! И при этом не спешит гнать гонцов на другие заставы, надеясь, что общими усилиями двух отрядов удастся разбить шеважа? Видать, не один я к старости глупею.
Он начал долго и нудно рассуждать, какую Ракли совершает ошибку. И ни слова о том, в чем может корениться ее причина. Фейли слышал нечто подобное еще накануне, когда впервые с прошлой зимы постучал к нему в дверь и рассказал о случившемся в Пограничье. Едва ли это стоило называть глупостью, но что старость берет свое, и не только в смысле выпавших зубов, было очевидно.
Фейли с каждым мгновением все больше хотелось есть.
В доме Харлина еды отродясь не водилось, а рассчитывать, что хозяин изменит своему обыкновению и сходит на рынок ради нежданного гостя, было бы наивно. Вспоминать о том, что пора-таки перекусить, ему помогал филин. Если только не спал, как сейчас, — что могло продолжаться несколько дней. Иногда Фейли казалось: птица потому так долго и не умирает, что живет двумя жизнями: в реальной и во сне. Что будет с Харлином, когда однажды она не проснется, он старался не думать.
— … героев больше не осталось, — закончил писарь свой пространный монолог и посмотрел на слушателя. — Ты чего-то ждешь?
— Нет, я только хотел спросить, что вы делаете, когда проголодаетесь?
— Не помню, чтобы подобное случалось с тех пор, как мы с Хоканом, отцом известного тебе теперь Хейзита, строили этот дом. — Он почесал затылок палочкой и постучал крючковатым пальцем по прутьям клетки. Филин резко повернул лишенную шеи голову, но глаз так и не открыл. — Иногда хожу к ним в таверну. Там неплохой суп.
«Не идти же и мне туда, — подумал Фейли. — Только ушел — и на тебе, здрасьте вам снова. Чего доброго, девчонка решит, будто я к ней специально наведываюсь. Навязчивость — худший порок. После глупости. В этом Харлин прав».
— Ладно, хватит сидеть сложа руки! — Старик бодро шлепнул себя по коленкам и встал со стула. — Клянусь именем Эригена, я сумею помешать планам Ракли. Даже если он сам о них пока не знает, — добавил он с многозначительной ухмылкой. — Ты со мной?
Этот вопрос на самом деле означал, что Фейли в любом случае придется убираться на все четыре стороны до тех пор, пока Харлин не вернется. Без него в доме имел право оставаться только филин.
У вабонов двери обычно запирались изнутри, на щеколды и засовы. Снаружи на косяк мог крепиться разве что крючок, который набрасывался на металлическую или деревянную петлю и, таким образом, скорее показывал, что хозяева отсутствуют, нежели действительно охранял дом от вторжения. Другое дело, что подобного крючка с петлей обычно бывало достаточно, чтобы непрошеные гости проходили мимо. По отношению друг к другу вабоны старались избегать лишних ссор и нелицеприятных разбирательств и не имели привычки вторгаться в чужую жизнь без спроса. Разумеется, иногда хозяева по возвращении домой обнаруживали ту или иную пропажу, обычно еду, но случалось это крайне редко, а если воров все же удавалось найти, ими, как правило, оказывались фолдиты из числа бывших виггеров, которым ранения не позволяли полноценно трудиться на земле. Поймав, их почти всегда отпускали из жалости. Нет-нет, да и наступали, правда, времена, когда многим вабонам оставалось только жалеть о своей беспечности, но это было связано в основном с неурожаями, провоцировавшими голодные бунты. Тогда, как ни старайся, ни один крючок не мог удержать рассерженной толпы. А так в обычное время роль соглядатаев выполняли соседи, чьи дома почти соприкасались стенами, и нужно было изловчиться, чтобы пробраться в один из них незамеченным.
При этом Харлин изобрел некий способ запирать дом в свое отсутствие на внутреннюю щеколду, а потом так же незаметно отпирать длинным железным гвоздем, который он носил под рубахой на шее. В двери для этого имелись сквозные отверстия, однако, даже обладая возможностью рассмотреть весь механизм изнутри, Фейли до сих пор не сумел понять принципа, по которому тот работал.
— Пожалуй, мне не мешает тоже кое-чем заняться, — сказал он, снимая со стены плащ и набрасывая его на плечи. — Если я вам, конечно, не нужен.
— Думаю, я справлюсь сам, — кивнул Харлин. — Увидимся вечером.
«А как же быть, если придет мальчишка», — спохватился Фейли. Не успел он об этом подумать, как раздался стук в дверь: не условленный, но довольно настойчивый.
— Открыто! — крикнул старик, останавливаясь в нерешительности посреди комнаты, и добавил, поскольку ничего не происходило: — Да входите! Кто там?
— Доброе утро, вита Харлин, — послышался знакомый обоим голос, и из-за приоткрытой створки выглянула голова Хейзита. Новый гость с неприязнью повел носом и собрался было податься назад, однако заметил обращенные на него взоры и был вынужден открыть дверь настолько, чтобы робко протиснуться внутрь. — Сестра передала, что вы хотели меня видеть. Я не вовремя? — Он покосился на Фейли, кутавшегося в плащ.
— Ну уж проходи, раз пришел, — не слишком любезно приветствовал гостя Харлин. — Ты-то как, останешься?
Это относилось к Фейли, который охотно повесил плащ на место, успев заметить в руках новоприбывшего узелок и почувствовать доносившийся из него аппетитный запах. Похоже, его собирала предупредительная мать, знавшая обыкновения Харлина, а может, кто знает, и сестра. Бывают же на свете чудеса!
Хейзит чувствовал, что нарушил замыслы собеседников. Он тоже прекрасно помнил привычку писаря закрывать перед уходом дом, так что убираемый обратно за пазуху гвоздь о многом ему поведал. Но ведь Велла передала ему слова Фейли как просьбу, а он только рад был подчиниться, потому что хотел прояснить для себя вопрос с загадочными пророчествами да скоротать сегодняшний день в кругу приятных ему людей. Главное было сделано: обожженные в кухонной печи лиг’бурны вышли на славу и теперь дожидались своего часа вместе с сохнущими на открытом воздухе собратьями. Завтра он будет готов воспользоваться верительной грамотой и предстать перед Ракли с ответом на многие вопросов. Только бы перебить чем-нибудь этот спертый дух и не разбудить спящего филина…
— Как тут у вас душно! — робко, чтобы не обидеть хозяина, сказал он, подходя к столу и кладя рядом со свитками принесенный узелок.
— Вот и я о том же, — поспешил поддакнуть Фейли, довольный, что у него появился товарищ по несчастью. Не дожидаясь, пока писарь сообразит, что к чему, он широко распахнул дверь и сделал вид, будто наслаждается свежим воздухом с улицы. Оглянувшись, он подмигнул Хейзиту и, кивая на узелок, спросил: — С чем пожаловал?
«Хорошо, что я не отказался прихватить с собой пироги с грибами и капустой», — подумал Хейзит, развязывая узелок и выкладывая еще теплое содержимое прямо на стол между свитками и чернильницами.
— Угощайтесь, — сказал он, отступая и присаживаясь на сундук. — Мать велела кланяться и передать, что ждет к ужину.
— Хорошая у тебя мать. — Фейли уже с нескрываемым наслаждением жевал пирог, роняя на пол кусочки капустных листьев и делая вид, что не замечает укоризненный взгляд Харлина. — Я так и не успел поблагодарить ее за преподанную тебе науку врачевания ран. — И он в двух словах пересказал историю их лесной операции. — Как сестра?
Хейзит только плечами пожал. В душе ему было приятно внимание к Велле посторонних мужчин, однако было в этом внимании нечто, что заставляло его испытывать странное чувство, иногда казавшееся ему отвращением, иногда — ревностью.
Теперь он сидел на сундуке и наблюдал, как оба собеседника, один — медленно и растирая в беззубом рту каждый кусочек, другой — торопливо, будто боясь, что ему не хватит, расправляются с принесенными пирогами.
— А ты что не присоединяешься? — спохватился Фейли, вытирая кулаком губы и не решаясь взять со стола последний кусок.
— Да я все утро ел, — соврал Хейзит, рассчитывавший перекусить вместе с ними, поскольку после долгого сна в таверне и возни с лиг’бурнами ему хватило времени только на простенькую яичницу, но слишком поздно осознавший свою ошибку. — Так я правильно понял, что вы меня звали?
Харлин посмотрел на Фейли, хмыкнул и подошел к Хейзиту:
— Встань-ка.
Тот послушался, а писарь нагнулся, приподнял крышку сундука, покряхтел, шаря внутри, и наконец извлек глиняную бутыль с длинным горлышком. На столе откуда-то появились три металлических стакана, старинных и помятых временем, с красивой резьбой по верхнему и нижнему краю. Харлин откупорил тугую деревянную пробку и плеснул в стаканы мутной красноватой жидкости. К приятному удивлению Хейзита комната наполнилась терпким ароматом перебродившего винограда.
Щедрость не была свойственна Харлину, однако сейчас это исключение оказалось как нельзя кстати.
— Угощайтесь, — сказал он, первым делая глоток и поднимая взгляд к потолку. — Этому вину уже много зим, но всякий раз, когда я пробую его, оно становится все вкуснее и вкуснее, — как ни странно, он не убрал бутыль обратно в сундук, а подождал, пока все распробуют напиток, и разлил по новой. — Когда-то им торговал на рынке один молоденький фолдит, но потом с ним что-то, наверное, случилось, потому что на месте его лавки вот уже года два предлагают свои кольчуги и ножи двое оружейников. Хорошо, что я успел прикупить у него целый бочонок.
— Вероятно, это бутылка — последнее, что от него осталось, — предположил Фейли, не помнивший случая, чтобы старик проговорился о столь не похожей на него покупке.
Они определенно не хотят сознаваться, зачем меня позвали, думал тем временем Хейзит. Он до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом Фейли оказался знаком с Харлином. Последний представлялся ему нелюдимым затворником, трудно сходящимся с новыми людьми, тогда как Фейли слишком хорошо разбирался в людях, чтобы заподозрить его в такой же замкнутости. Кроме того, Харлин неоднократно высказывался пренебрежительно по поводу виггеров, мергов, сверов и всех тех, кто так или иначе связан с боевыми действиями, в то время как Фейли был явно опытным воином, у которого чесались руки сейчас, когда он не по своей воле ходил без оружия. Да и помощником Граки едва ли станешь просто так.
— Вовсе нет, — гордо ответил Харлин. — И если кто-нибудь удосужится запереть эту дурацкую дверь, я покажу вам кое-что, чего никто из вас не видел.
Фейли изумленно поднял бровь, а Хейзит бросился выполнять выдвинутое условие. Он не стал трогать странный механизм, с помощью которого старик умудрялся закрывать вход в дом снаружи, а просто задвинул проржавелый засов. Скрежет заставил его оглянуться. Харлин изо всех сил тащил на себя сундук, пытаясь выдвинуть его на центр комнаты. Фейли пробрался к стене и толкал сундук вперед. Хейзит поспешил было им на подмогу, однако старик уже выпрямился и со словами: «Хватит, а то потом обратно не поставим», — полез через крышку к присевшему на корточки Фейли. Под сундуком обнаружился люк, точь-в-точь как те, что позволяли им дважды покидать заставы незамеченными.
— Да тут у вас подвал! — воскликнул Фейли, поднимая крышку люка и заглядывая в открывшийся лаз.
— Так я и думал, — усмехнулся Харлин, первым ступая на перекладины отвесно уходившей вниз приставной лестницы. — Кроме меня, о нем знал только твой отец, Хейзит. Он сам выкопал его, трудясь по ночам втайне от соседей. Сперва мы с ним построили этот дом, а потом решили рыть подвал. К тому времени у меня уже было что там хранить.
Он скрылся под землей, и несколько мгновений было слышно, как он бродит в темноте, бормочет что-то себе под нос, тщетно чиркая кремнем, пытаясь разжечь огонь, и наконец кричит:
— Поройтесь-ка в очаге! Там должны заваляться угли.
Хейзит предполагал, что старик просто спустится в подвал и вернется с недопитым бочонком, однако, похоже, он собрался что-то им показать. Порывшись в углях специальной железной ложкой, он выудил один, при дутье на который его черно-серое брюшко краснело и начинало дымиться, и передал ложку Фейли, а тот в свою очередь протянул ее Харлину. Вскоре отверстие лаза озарилось неровным светом факела.
Хейзит спустился следом за Фейли по лестнице и оказался в начале короткого коридора, выводившего в тускло освещенную одним-единственным факелом комнату с низким потолком и невидимыми стенами. Здесь было свежо и прохладно.
«Да уж, — подумал Хейзит, — если иметь такой подвал, совершенно не обязательно выходить на улицу, особенно в жару. Интересно, зимой тут тепло?»
Стоявший рядом Фейли нерешительно переминался с ноги на ногу. Судя по его бегающему взгляду, он тоже не ожидал ничего подобного.
— Идите сюда, — окликнул их из темноты голос писаря. — Я обещал вам кое-что показать.
Харлин стоял посреди комнаты и водил из стороны в сторону факелом. В его пляшущем свете проступали очертания стен, и эти очертания наводили на мысль, что они очутились внутри гигантского пчелиного улья: все стены как сотами были испещрены ячейками, из которых на гостей таращились выпуклые донышки глиняных сосудов.
— Упиться можно! — ахнул Фейли.
Харлин отечески погрозил ему пальцем и, сделав широкий жест, с едва скрываемой гордостью добавил:
— Это все — моя жизнь. И хранилище памяти Вайла’туна. Второе такое есть только в замке. Но туда вам едва ли когда-нибудь попасть по своей воле.
Хейзит недоверчиво погладил ладонью шероховатые донца. В самом деле, подобного запаса вина не было даже у его матери, хоть та и считала, что, в отличие от пива, не обладавшего долгой жизнью, вино — неплохое вложение денег. Для таверны отец тоже прорыл нечто вроде подвала, но там вино хранилось в небольших деревянных бочках, которые до и после зимних заморозков нужно было как следует взбалтывать.
Словно услыхав его мысли, Харлин вынул из ячейки одну бутыль и встряхнул. Бутыль издала булькающий звук. Харлин проделал то же самое со второй, с третьей. Теперь становилось понятно, почему он с такой тщательностью охраняет свой дом от непрошеных гостей, однако какое ко всему этому имеет отношение «память Вайла’туна»?
Хейзит так прямо и задал сам собой напрашивающийся вопрос. Вместо ответа писарь взял очередную бутыль, легко потряс ею в воздухе и для пущей убедительности перевернул вверх дном. Все эти действия сопровождались тишиной. Бутыль была пуста.
Вконец сбитый с толку Хейзит молча ждал объяснений.
Харлин пронес бутыль мимо него и посветил факелом на оказавшийся здесь же деревянный стол, причем значительно более прочный, чем тот, которым он пользовался ежедневно, и низенький табурет, накрытый пыльной подушкой. На столе стояло несколько свечей. Писарь зажег их от факела, уселся на табурет и принялся возиться с пробкой. Только сейчас стало заметно, что в руках у него не простая бутыль, а емкость без горлышка. Пробка была глиняной, вся в засохшей смоле и шириной с выпуклое донце. Справившись с ней, Харлин опрокинул бутыль, потряс, и на стол вывалился перетянутый пестрой тесемкой свиток.
Фейли присвистнул.
Хейзит склонился над столом, наблюдая, как писарь аккуратно развязывает тесемку и разворачивает широкую ленту кожи, не желавшую выпрямляться после долгого лежания в заточении.
— Что это? — спросил он, хотя не мог не знать ответа.
— Именно то, что я называю «памятью Вайла’туна», — ответил Харлин, ставший как будто даже меньше шепелявить. — И чего в свое время не смог найти ни один из людей, подосланных Ракли. Писарь замка на старости лет занялся собиранием и хранением вина! Вот что они в один голос говорили ему, пока он не потерял ко мне всякого интереса. — Он развернул свиток до конца, разгладил рукой и пробежал жадным взглядом по изломам местами расплывающегося, местами бледнеющего текста. — В замке его называли «Сид’э».
— «Река времени»?
— Вижу, ты неплохо усвоил наши давнишние уроки, Хейзит. Именно так, «река времени». — Харлин причмокнул и облизал губы. — Это — только его часть. Остальные части — вон там. — Он, не оглядываясь, указал себе за спину. — И вот здесь. — Крючковатый палец почесал морщинистый лоб. — Я прочел его весь, когда служил писарем в замке. И почти весь успел переписать, прежде чем Ракли распорядился его сжечь.
— Сжечь?!
Харлин кивнул.
Фейли продолжал смотреть на свиток, внешне сохраняя полное спокойствие.
Хейзит не верил своим ушам. Непреходящей гордостью вабонов всегда было их прошлое, их герои, их подвиги. Легенды передавались от деда к внуку, из уст в уста, ими заслушивались долгими зимними вечерами, они придавали мужество воинам, которые вырастали из внуков, а потом сами становились дедами, и так продолжалось из поколения в поколение. Вабоны знали, что многие, если не все легенды и предания увековечены в длинных свитках и находятся за стенами замка, под бдительным присмотром эльгяр, наиболее грамотных и доверенных писарей и, конечно, самого Ракли. Подробности того, где и как эти свитки хранятся, не разглашались, однако даже подумать, что кто-то мог покуситься на них, а тем более уничтожить, было кощунственно.
— Но зачем?!
Харлин покачал головой.
— Боюсь, об этом мы можем разве что догадываться. Или спросить самого Ракли. А когда он не ответит, в чем я не сомневаюсь, то его главному писарю, сочинителю новой истории Вайла’туна, Скелли.
Хейзит где-то уже слышал это имя. Ах да, ведь именно он выписывал по поручению Локлана верительную грамоту, которая сейчас лежала у него в кисете под рубашкой.
— В мое время, — продолжал старик, — Скелли был всего лишь младшим писарем, чем-то вроде ученика подмастерья, если подобная должность существует в вашей строительной иерархии.
Хейзит согласно кивнул, вспомнив свою бытность учеником, когда ему позволяли разве что подтаскивать вместе с рабочими камни или мешать в котлах безжалостно вонючий раствор для их скрепления.
— Именно из-за него я оказался выброшен из замка и теперь зарабатываю на жизнь тем, что пишу записки разным безграмотным умникам и потрошу ради них безобидных животных.
Здесь он, насколько знал Фейли, слегка преувеличил, поскольку шкурки доставлялись ему с рынка уже готовые, и он только доводил их до требуемого качества.
— А в то время Скелли казался всем, кто работал в замке, самым безобидным и недалеким писарем, правда, наделенным одним неоспоримым даром: он умел не только переписывать тексты слово в слово, почти не допуская ошибок и не делая помарок, от которых не убережется ни один даже самый маститый мастер, но и в точности копировать почерк, которым писался тот или иной свиток. Ничего подобного от нас никогда не требовалось, и потому поначалу все считали его дотошность в воспроизведении старых текстов излишней, хоть и забавной. И все было бы ничего, если бы в один далеко не прекрасный день, еще задолго до вашего рождения, друзья мои, в замке не произошел пожар. Вернее, замка, каким вы видите его теперь, тогда не было, а была только одна-единственная главная башня, Меген’тор, в которой и обитали потомки нашего славного предка — Дули. Кто-то из эльгяр по неосторожности разлил на оборонительной площадке на крыше котел со смолой, поставленный там на случай защиты от вероломных шеважа, которые, как все мы хорошо знаем, никогда из Пограничья дальше опушки не выходили. Ну да ладно. Так вот, смола каким-то образом пролилась внутрь и загорелась, а хранилище находилось тогда на верхнем этаже. Пламя удалось быстро сбить, но некоторые свитки все же пострадали. Это теперь их спустили в подземелье под Меген’тором и хранят в особых сундуках, которые, говорят, даже воду не пропускают, а я, как видите, в глиняных бутылях, тоже вполне надежных, а главное — неприметных. Тогда же никто о сохранности рукописей не думал, и любой из нас, писарей, имел к ним доступ. Отец Ракли, Гер Однорукий, после пожара решил навести порядок и недолго думая поручил мне как старшему писарю разобраться с тем, что уцелело и что требовало ремонта.
Харлин умолк и посмотрел на притихших слушателей. Было заметно, что для них обоих этот рассказ в новинку. Хейзит застыл на месте и выглядел так, будто увидел спрятавшегося под столом страшного зверя, а Фейли задумчиво почесывал подбородок и смотрел в потолок.
— Вот тут-то и начались все эти злоключения, приведшие меня в столь плачевное состояние, что моим нечастым гостям хочется теперь первым делом проветрить мое жилье, а задерживаются в нем только самые преданные. — Он грустно усмехнулся и продолжал: — Мне представилось самым правильным, раз уж речь зашла о сохранности свитков, сразу приступить к тому, чтобы сделать с них списки, то есть копии, и впредь хранить оба варианта в разных местах. Гера это не слишком заботило, но и возражать он не стал. Несколько свитков погибло полностью. По той описи, которую начали составлять еще мои предшественники, я выяснил, что недостает, в частности, истории про силача Мали, но ее и так знали наизусть и стар и млад, а потому я просто отрядил нескольких писарей записать ее со слов сказителей заново. Некоторые из погибших свитков даже я знал только по названиям. Помнится, там был свиток, озаглавленный «Эфтан’дун».
— «За горами?» — не слишком уверенно перевел Хейзит.
— Что-то в этом роде. Другой назывался еще более странно — «Дун’дун».
— Удвоение одного и того же слова, если не ошибаюсь, в древности могло означать увеличение размера или количества того предмета, о котором идет речь.
Слушая их разговор, Фейли подумал, что мальчишка зря тратит время, увлеченно занимаясь строительством. Шел бы в помощники к Харлину, глядишь, толку было бы больше.
— Ты забываешь, что слово «дун» имело несколько значений, в том числе, при соседстве с указанием места, могло обозначать движение вниз. Так что я бы перевел название того свитка как «С гор» или «Вниз по склону».
— Вот бы его почитать! — Глаза Хейзита восхищенно горели.
— К сожалению, как я упомянул, от этих свитков остались только названия. Надо сказать, что я по этому поводу не слишком переживал тогда и не слишком убиваюсь теперь. Ведь если содержание их соответствовало названию, то в огне погибли не более чем сказки, которыми наши предки развлекали своих детей.
— Тогда почему я никогда не слышал их в детстве? — заметил Хейзит. Он невольно вспомнил замечательный вид со стен замка на горную гряду у самого горизонта и еще что-то, о чем ему рассказывали совсем недавно, вот только он запамятовал, кто и где.
Харлин пожал плечами:
— Мне никогда не приходилось отвечать за то, что рассказывали вабоны на ночь своим внукам и внучкам. Признаться, я тоже про горы никаких сказок не знаю, а видел их, как, наверное, и все мы, разве что далеко за Бехемой. Однако, если ты не против, я продолжу, поскольку сгоревшие рукописи к моему рассказу отношения не имеют.
— Но, вита Харлин, вы же сказали…
— До этого я все никак не доберусь. Имей терпение дослушать до конца, маго. Первым делом я взялся за те свитки, которые были лишь отчасти подпорчены пожаром. Таковых оказалось большинство. Я распределил их между остальными писарями, и мы принялись за работу. Мне тогда достался вот этот самый свиток, который сейчас лежит перед вами, только оригинал его был изрядно опален по одному краю, а местами смола растопила чернила, и слова смазались. Я не сразу понял, с чем имею дело. Ведь это была третья часть рукописи о происхождении вабонов и первая, в которой упоминался Дули как наш родоначальник. — Харлин поднял руку, заметив, что оба слушателя вот-вот засыплют его вопросами.
— Если никто из вас никуда по-прежнему не торопится, я расскажу все по порядку. Раз уж начал говорить, не прерывайте по пустякам. Мне и так не слишком-то легко вспоминать эти не самые приятные события моей никчемной жизни, но почему-то я думаю, что настало время поделиться правдой с теми, кому я доверяю и кто едва ли обратит ее против меня. Правда, я уже слишком стар, чтобы бояться новых преследований, а тем более смерти. Было бы кому завещать мое хранилище. И моего филина. — Он улыбнулся и продолжал: — Рукопись называется «Сид’э», «Река времени», как правильно сообразил Хейзит. Надо сказать, что исстари за ее пополнение отвечает старший писарь замка. Только он ведет летопись основных событий, происходящих с вабонами и потомками рода Дули. Мой предшественник, вита Фланн, говорил, что существует поверье, по которому ни один старший писарь не должен заглядывать в более ранние свитки летописи, соблюдая правило реки: в одну и ту же воду нельзя войти дважды. Все мы должны были писать дальше о том, что знаем и что видим, и не возвращаться вспять, чтобы лишнее знание не мешало нам воспринимать происходящее вокруг так, как есть. И вот после пожара у меня в руках оказался свиток, не имевший даже названия. О том, что это одна из ранних частей «Сид’э», я догадался, лишь когда погрузился в чтение, точнее, переписывание. Первые летописцы не утруждали себя присвоением свиткам названий. Еще бы, они не могли знать, что начинают труд, который будет продолжаться из поколения в поколение! Лишь в самом конце рукописи я впоследствии обнаружил более позднюю приписку, сделанную, вероятно, вита Фланном, и почти размытую смолой. Она гласила: «Тут и заканчивается третья волна Сид’э».
Харлин поднял нижний край свитка с пола и продемонстрировал эту надпись, аккуратно выведенную теперь уже его собственной рукой.
— Но ведь вы же сказали, — не сдержался Хейзит, — что никто из ваших предшественников на посту старшего писаря не имел права нарушать поверье и заглядывать в то, о чем писалось в «Сид’э» до него!
— Да, это так, однако я думаю, что первым этот запрет нарушил сам Фланн. Хотя утверждать наверняка не берусь. Просто я очень хорошо помню, как он имел привычку называть отдельные свитки «Сид’э» «волнами».
— Кажется, я понимаю, что вы сделали дальше, — заговорил Фейли. Ему приходилось слышать о том пожаре, но он не знал всех подробностей. — Вы забрали у своих помощников все остальные части.
— А что мне оставалось делать? Они ведь не были посвящены в секреты старших писарей и привыкли исполнять то, что им велели. За это им неплохо платили и не требовали, чтобы они с утра до ночи махали мечами на ристалище. Тем из них, у кого обнаружились недостающие свитки «Сид’э», я сказал, что есть более важные рукописи, требующие незамедлительного восстановления. Признаюсь, я поддался этому искушению с легкостью, которой не ожидал от себя. Мне внезапно захотелось узнать то, о чем многие вабоны даже не догадывались. Мы ведь все считаем, что неплохо знаем нашу историю по песням сказителей и легендам, в которых сказка перемешана с реальностью. В моих же руках оказался первоисточник, хроника, изложенная сухим языком свидетелей описываемых событий. Вот, взгляните сами, что я имею в виду. — Он ловко переложил свиток так, чтобы всем была видна его середина, и стал водить по нему пальцем, читая вслух: — «Спустя две луны после отбытия Дули, Эриген взвалил на плечо свой лук и отправился по следам Руари». Что скажете?
— Действительно, суховато звучит, — согласился Фейли, для верности заглядывая через плечо, будто затем, чтобы лично убедиться в правильности прочтения.
— И вообще довольно странно, — добавил Хейзит.
— Ну-ка, ну-ка! — повернул к нему раскрасневшееся от возбуждения лицо Харлин. — Что еще необычного ты тут заметил?
— Просто мне всегда раньше казалось, что в тот последний поход, во время которого Дули погиб на Мертвом болоте, они с Эригеном отправились вместе. Да и не вдвоем, а с отрядом лучших виггеров. Почему вы улыбаетесь? Разве не так?
Харлин сиял и не скрывал этого. Похлопав Хейзита по руке, он сказал:
— Фейли был прав, когда говорил, что тебе в наблюдательности не откажешь. — Хейзит не помнил, чтобы арбалетчик когда-нибудь хвалил его за это качество, а тем более — в присутствии старика, но промолчал, слушая дальше. — Но ты не заметил еще более странную на первый взгляд вещь, делающую этот рассказ совершенно не похожим на привычные нам сказки. Что такое «спустя две луны», как ты считаешь?
— Через два дня?
— Сначала я тоже так думал. Но потом пришел к выводу, что раньше время измерялось не просто лунами, а полными лунами. Ведь из полной луны довольно скоро получается серп, который никто луной не назовет. И если я прав, а на мою правоту указывают многие другие места в тексте, то между отъездом из замка этих двух героев прошло не меньше пятидесяти дней, а то и больше. Согласитесь, за это время с Дули могло произойти многое, о чем Эриген, которого теперь обвиняют в предательстве, даже не предполагал.
— Но ведь это меняет всю историю! — воскликнул Хейзит, воспринимая услышанное как настоящее откровение и переглядываясь с внешне невозмутимым Фейли.
— История, к сожалению, уже изменена, — вздохнул Харлин. — История, которую по заказу Гера Однорукого, а теперь и Ракли, правит своей уверенной рукой старший писарь Скелли. Перед вами единственный свиток, где она изложена такой, какой прочел ее я, без пропусков и вставок. И если кто-нибудь, кто сменит Скелли на его посту, заглянет в восстановленные после того злосчастного пожара рукописи, в этом самом месте он узнает, что Эриген отправился в поход вместе с Дули и что в решительный момент он повел себя как последний предатель и обрек великого друга на бесславную смерть. Разве не эту легенду рассказывают вабоны уже сегодня, хотя прошло не так уж много зим? Правда, этот пример не самый удачный, именно такое толкование я тоже знал еще с детства, поскольку оно лучше всего устраивало род Ракли. Но, когда нужда заставила взяться за старые свитки, они воспользовались ею, чтобы исправить все лишнее. И я оказался всего лишь тем, кто обнаружил весь этот обман.
— И вы им не помешали? — Хейзит сел прямо на пол и водил отсутствующим взглядом по ячейкам.
— Помешал, — усмехнулся писарь. — Результат этого ты видишь перед собой. В то время я был наивен и многое недооценивал. А папаша Ракли оказался прозорлив и спохватился почти вовремя. Сам он писать и читать не умел за ненадобностью, но насчет меня и моей молчаливой работы у него закрались кое-какие подозрения. Почему-то его выбор пал на Скелли. Вероятно, он решил, что парень несмышлен и безобиден настолько, чтобы выведать правду и при этом ничего толком не понять. Без моего ведома они вдвоем прошли в хранилище и стали разбираться что к чему. Я так и представляю себе эту картину: старый Гер возвышается на стуле старшего писаря, а Скелли, устроившись у него в ногах, звонко читает ему плоды моих бессонных ночей. Например, о том, что у Дули, в отличие от общеизвестной легенды, была не одна, а целых две жены: Рианнон, от которой и берет начало род Ракли, и Лиадран, у которой от него тоже успел родиться сын.
— Но ведь Лиадран была сестрой Дули! — не сдержал удивленного восклицания молчавший до сих пор Фейли.
— Да, но только по той версии, которую передают из уст в уста и которая теперь красуется на видном месте в хранилище замка. А на самом деле его младшая сестра умерла в детстве, о чем мы узнаем, когда сегодня читаем про то, как Дули оплакивает ни с того ни с сего попавшую под копыта его Руари маленькую девочку. Переписывая историю по заданию Гера и Ракли, Скелли поступил хитро, сохранив основной ход событий, но изменив их порядок или суть. Так родная сестра гибнет по его вине, но в облике никому не известной девочки-простушки, а законная жена превращается в не менее законную сестру и тем самым ее потомки уже не считаются потомками Дули.
— А если они живы? — Хейзит пытался осознать то, о чем говорил старик.
— Кто живы?
— Ну ее потомки. Разве тогда у Ракли не появятся противники, которые имели бы право оспорить его главенство над вабонами?
— Мне нравится, что ты все схватываешь на лету, — рассмеялся Харлин, хотя ничего веселого в их разговоре Хейзит не видел. — Попал в самую точку!
— Что вы имеете в виду?
— Потомки Лиадран живы и по сей день. Только сами они об этом не догадываются. Потому что их родословная изменена той же рукой, что переписала нашу историю, и повторяет лишь изустные предания, никогда не соответствовавшие действительности.
— Но кто они?
— Я не знаю.
— То есть? — опешил Хейзит.
— Очень просто. Вот Фейли уже понимает, к чему я клоню. С одной стороны, существуют потомки Лиадран как сестры Дули. Ведь по легенде, как мы знаем, она незадолго до своей безвременной кончины сочеталась браком с Рилохом, приставленным Дули охранять его малых детей в замке на время ставшего роковым похода. От него, как считается, берет свое начало род Тивана, командующего мергами.
— Норлан? — поразился Хейзит.
— Что? Ну да, его сын, он самый. Странно, что ты с ним знаком.
— Просто виделись тут как-то в таверне. А кто еще?
— Так получилось, что маленькой девочке, затоптанной конем Дули, молва приписывает брата, а это уже само по себе наводит на размышления: с чего совершенно незначительной фигуре повествования, прославившейся лишь тем, что омрачила расставание Дули с семьей, уделять столько внимания, чтобы придумывать какого-то брата. Удалившись на покой и получив незаслуженную возможность более подробно изучать переписанные мною свитки, я пришел к выводу, что в роли ее брата в «Сид’э» выступает еще один герой наших сказаний — тот самый Оган, благодаря усилиям которого в Пограничье была построена первая застава.
— И предок Эдлоха, руководившего возведением замковых стен? — догадался Хейзит.
— Не сомневаюсь, что отец рассказывал тебе про него, — кивнул Харлин. — Да, именно он. Таким образом, в Вайла’туне живет два семейства эделей, одно из которых ничуть не менее родовито, чем семейство Ракли.
Собеседники смотрели на него так, будто впервые увидели и теперь пытаются понять, кто этот ехидно улыбающийся старичок, что раскачивается на табурете.
— А кто-нибудь кроме вас, вита Харлин, об этом догадывается? — Фейли обиделся из-за того, что услышал столь вопиющие подробности только сейчас, вместе с подмастерьем, даже не посвященным в долгую предысторию их с писарем тайных отношений.
— Не просто догадывается, а знает наверняка. Знает Ракли. Возможно, и Локлан. Разумеется, Скелли.
— А Тиван? А Эдлох? — начал было Хейзит.
— Не смеши меня, маго! При том мастерстве, с которым в наши дни многочисленные смерти маскируются под несчастные случаи, любой из них был бы уже покойником. На свое счастье, они никогда не видели оригинала «Сид’э» и честно верят тому, что говорят не менее узколобые проповедники культов Рилоха и Огана. А я буду последним человеком, который станет их разубеждать. Надеюсь, что и вы умеете держать языки за зубами.
И тот и другой живы, пока пребывают в неведении. Но и Ракли может не опасаться их праведного негодования за чудовищный обман и претензий на замок. Представь, что начнется, если написанное в этих безобидных свитках, оригиналы которых давно сгорели в руках того, кто был призван их беречь, станет известно в Вайла’туне.
Хейзит представил и не получил ни малейшего удовольствия.
— Вита Харлин, — сказал он, подумав еще некоторое время, будто воцарившееся молчание тому способствовало, — а мой отец? Это тоже не было несчастным случаем?
Писарь грустно посмотрел на застывшего в ожидании ответа юношу и пожал плечами.
— Этого я тебе наверняка сказать не могу. Как ты понимаешь, он погиб уже после того, как меня удалили из замка.
— Но ведь он дружил с вами, общался. Неужели вы не слышали от него ничего такого, что могло бы навести на мысль, что его убили? Вы рассказывали ему то, что рассказали сейчас нам?
Харлин покачал головой:
— Нет, не рассказывал. И может быть, в этом была моя ошибка. Если б он знал коварство Ракли и его приспешников, то и вел бы себя осторожнее. А я молчал, не желая ему навредить лишними знаниями.
— Но мы считаем, — снова взял слово Фейли, глядя на писаря, словно спрашивая его разрешения продолжать, — что всех неугодных Ракли людей рано или поздно постигала одна и та же участь. У меня у самого когда-то погиб отец, и я до сих пор не знаю почему. А первой жертвой, о которой красноречиво умалчивает наша история, был Эриген. И мы…
— Вам не кажется, что кто-то стучит в дверь? — прервал его Харлин.
Все замолчали и прислушались.
Действительно, сверху доносились настойчивые, но не угрожающие удары в дверь.
— Я пойду посмотрю, — вызвался Фейли.
— Хорошо, только не открывай. Лучше пусть думают, что мы все ушли, чем увидят, где мы находимся.
Фейли осторожно выбрался по лестнице из подвала. Через несколько мгновений в проеме появилась его перевернутая голова.
— Это Велла, твоя сестра. Что будем делать?
— Что ей надо? — вырвалось у Хейзита, меньше всего ожидавшего подобного поворота событий. — Ей что, делать нечего?
— Спроси у нее сам.
— Будет лучше, если мы дадим ей уйти, — заметил Харлин, на всякий случай сворачивая свиток и убирая его обратно в бутыль. — Если только она не поднимет такой шум, что сбегутся все соседи.
— Хейзит! — услышали они с улицы женский голос. — Я знаю, что ты здесь! Открой!
— Тэвил! — выругался Харлин. — Хейзит, иди открой ей, чтобы она не кричала на всю округу, только постарайся не впускать внутрь, пока мы не закроем подпол.
— Вита Харлин, оставайтесь здесь, — предложил Фейли. — А я сверху прикрою вход сундуком, пока она не уйдет.
Хейзит уже был на лестнице и карабкался наружу.
— Ну что стряслось? — спросил он, приоткрывая дверь и загораживая собой вход. — Что расшумелась?
— Приходили люди из замка, — выпалила девушка, понизив голос до шепота. Она раскраснелась и явно нервничала.
— За мной? Что им было надо?
— Нет, они искали Фейли.
Хейзит невольно оглянулся на арбалетчика, который в этот момент задвигал на место сундук. Услышав свое имя, тот выпрямился и недоверчиво посмотрел на свои руки. На лице его возникла рассеянная улыбка. Сделав Хейзиту знак пропустить гостью, он сел на сундук и почесал заросший подбородок. Велла вошла и, не обращая внимания на тяжелый воздух, с порога поведала, что в таверну нагрянули какие-то наглые виггеры, чуть было не перевернули все вверх дном, а на вопрос Гверны о том, кого они ищут, сказали, что но их сведениям здесь ночевал беглец из Пограничья.
— И ты решила, что беглец — это я? — невесело усмехнулся Фейли.
— Они вас описали, — возразила Велла, обиженная тем, что к ее словам не относятся серьезно. — Причем как старика, которым вы прикидываетесь.
— Они уже ушли? — помрачнел Фейли. — Не могли они выследить, куда ты побежала?
— Ушли. Мать сказала, чтобы я предупредила Хейзита. Она боится. И я тоже. Их было четверо, и вели они себя очень нагло. Вам угрожает опасность.
— Об этом я давно подозревал, — хмыкнул Фейли. Проснувшийся филин утвердительно ухнул. — Ну вот, теперь ты сам все видишь, Хейзит, и можешь сделать соответствующие выводы. Вам обоим сейчас лучше поспешить обратно к матери и на некоторое время забыть дорогу сюда.
— А вы?
— Я уж как-нибудь разберусь. Не скажу, что приятно чувствовать себя в роли лисицы, на которую устроили охоту, но и не скажу, что эта новость застала меня врасплох. Выкручусь. Ступайте! — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Встретимся, когда придет время. — И добавил, положив ладонь на плечо юноши: — Надеюсь, ты не забудешь, о чем мы сегодня говорили. Все взаимосвязано.
— Я понимаю, — сказал Хейзит, больше всего расстроенный тем, что им не дали договорить с Харлином. — Обещаю, что сохраню это в тайне.
— Можешь не обещать. Как видишь, от этого зависит твоя собственная безопасность. Держи язык за зубами, как тебя предупредили, и думай, больше думай. Ну бывай, маго.
Они пожали друг другу руки, и Велла чуть ли не силой потащила брата на улицу. Сзади с лязгом задвинулся засов.
Когда они свернули за угол, чуть не сбив с ног идущую им навстречу женщину, в которой Хейзит безошибочно узнал пекарскую жену Эльху, Велла замедлила шаг и отпустила брата:
— Почему она на тебя так посмотрела?
— Кто? Эльха?
— Ты с ней знаком?
— Впервые в жизни вижу.
— И уже знаешь по имени?
— Харлин нас давным-давно познакомил. Послушай, — взорвался он, — не слишком ли много ты задаешь вопросов?
— Наоборот, недостаточно. — Она надула губки. — Ты еще должен мне рассказать, какую это тайну ты обещал этому странному беглецу так тщательно хранить?
— Тайну о том, что у меня самая болтливая и бестолковая сестра во всей округе.
— Дурак!
Они пошли молча, делая вид, что незнакомы. Хейзита это устраивало как нельзя лучше. Правда, ему было жалко Веллу и обидно, что пришлось так грубо с ней говорить, но он утешал себя тем, что действует ей же во благо. Чем меньше она будет знать об истинном положении вещей, тем лучше для нее. В этом Харлин тоже был прав. Сколько же новостей, не успел день даже начаться!
Тут он ошибался. Солнце, которое он принял за поднимающееся из-за горизонта, оказалось закатывающимся, а длинные тени от домов и редких прохожих смотрели на восток.
В таверне «У старого замка» было все по-прежнему: Дит у дверей, гости за столами, мать с подносом. Если дела пойдут хорошо, мелькнула мысль, нужно будет обязательно нанять кого-нибудь в помощь ей и Велле. Какую-нибудь девушку посимпатичнее да порасторопнее. И что только посторонние мужчины находят в его сестре?
— Они вернулись, — шепнула Гверна, когда он проходил мимо нее, направляясь в свою комнату на второй этаж.
— Вернулись? Кто?
— Те, кто расспрашивал о твоем приятеле. Не оглядывайся.
Она незаметно кивнула ему за спину и прошла дальше, а Хейзит на предательски ослабевших ногах добрел до лестницы и только там сделал вид, будто что-то вспомнил, и повернул назад.
Он сразу же понял, о ком предостерегала его мать. Двое виггеров в тяжелых латах, хотя и без шлемов, сидели за ближайшим ко входу столом и смотрели прямо на него. Оба длинноволосые и бородатые, только у одного, молодого, волосы были черные и блестящие, словно облитые маслом, тогда как второй был пепельно-седой, но оттого ничуть не менее грозный. «Сверы», — подумал Хейзит. Хотя где это видано, чтобы сверы занимались поиском неугодных замку вабонов? Для этого наверняка существуют лазутчики и еще невесть кто. Хейзит поймал себя на том, что впервые не то что сталкивается, а даже слышит о подобной ситуации. Чтобы врагов искали в самом Вайла’туне — это уж слишком! Тем более в их тихой таверне. Однако, как бы то ни было, седовласый воин не только был здесь вместе со своим подручным, но и манил его, Хейзита, железным пальцем к себе.
Он вспомнил о верительной грамоте, которая лежала в кисете у него на груди, и это придало ему немного храбрости. Конечно, верно говорят: одна рука дает, другая — отбирает, и тем не менее грамота — далеко не лишнее доказательство его благонадежности.
— Вы меня? — взяв себя в руки и не повышая голоса, поинтересовался он, останавливаясь в непосредственной близости от стола, так, чтобы их разговора не слышали посторонние уши.
— Садись, — сказал седой, глядя ему прямо в глаза. — Садись и рассказывай нам все, что знаешь.
— А вам кто нужен? — удивился Хейзит, продолжая стоять. — Я вас знать не знаю, а в таком тоне общаться не намерен вовсе. Вероятно, вы меня с кем-то путаете.
— Садись, — еще грубей повторил молодой виггер и, ухватив Хейзита за запястья холодными стальными пальцами, с силой дернул вниз. — Смотри, как бы тебя мамаша потом ни с кем не перепутала.
Это была угроза, и, судя по лицам обоих собеседников, вполне реальная. Хейзит сел и приготовился слушать. Вероятно, первое слово ожидалось от него, поскольку сверы тоже молчали, постукивая по столу. Хорошо еще, что их не догадались угостить пивом, а то с матери сталось бы.
— Ну что воды в рот набрал? — снова начал седой. — Выкладывай, где твой дружок?
— Смотря кого вы имеете в виду, — отпарировал Хейзит. — Если Локлана, то, насколько мне известно, он все еще в замке. Спросите у Ракли.
Произнесено это было с таким простодушием, что воин не сразу нашел что ответить. Он переглянулся с напарником, и тот взял роль допрашивающего на себя.
— Имя Фейли тебе что-нибудь говорит?
— Разумеется. Это один из самых метких арбалетчиков, которых мне приходилось видеть на заставе Граки, — пожал плечами Хейзит. — К сожалению, это все, что я могу сказать людям, чьи имена и намерения мне неизвестны. Опасные времена наступают, знаете ли.
Молодой свер вскипел от такой неприкрытой наглости, но седой отодвинул его локтем и тяжело опустил на стол железный кулак.
— Про опасные времена мы тебе сами расскажем, если потребуется. Пока же ты должен отвечать на наши вопросы, а если нет, мы отведем тебя в замок. Там для таких, как ты, есть каркер.
— А если у вас возникнут сложности с проходом внутрь, — в тон ему ответил Хейзит, запуская руку за пазуху, — то вот эта грамота, подписанная Ракли, откроет перед нами все ворота. — Он помахал свитком перед носом у изумленных слушателей и, не разворачивая, сунул обратно в кисет. — Ну так что, пойдемте?
Как он и ожидал, пыла у сверов поубавилось. «Не было бы счастья, да несчастье помогло», — подумал Хейзит. Если бы не та встреча с патрульными мергами, когда он воспользовался любезностью Исли и заодно отстоял его лошадь, он бы едва ли догадался прибегнуть к тому же способу сейчас.
— Погоди, — нашелся первым седой. — Не торопись. Дай-ка поглядеть, что у тебя там.
«Он небось еще и читать умеет», — подумал Хейзит, неохотно подчиняясь и протягивая собеседнику кожаный сверток. Тот развернул его, бегло проглядел, правда, не как читатель, а скорее как торговец, рассматривающий товар, повертел в пальцах толстую сургучную печать с профилем Ракли и перевел строгий взгляд на беспечно улыбающегося юношу.
— Кто это тебе дал?
— Там все написано, — слукавил Хейзит.
— Кто тебе дал, я повторяю?
«Нет, видать, с грамотой у него все-таки туго, — решил Хейзит. — Тем лучше».
— Главный писарь замка, Скелли. А Локлан ждет меня с донесением только завтра. Так что я не знаю, будет ли он доволен, увидев меня раньше времени. Чем еще могу быть вам полезным?
— Послушай, что я тебе скажу, малый. — Седой подался всем телом вперед, упершись круглым панцирем в край стола, и перешел на куда как более доверительный тон: — Ты занимаешься своими делами, мы — своими. Похоже на то, что заказчик у нас один. — Он прикусил язык, почувствовав, что сболтнул лишнего, однако невинная физиономия Хейзита развеяла его сомнения, и он продолжал, только еще тише: — Тем более ты должен содействовать нам, а не пререкаться. Что ты знаешь о Фейли?
— Я вам уже все сказал, что знаю.
— Вы ведь вместе бежали из Пограничья?
— Можно подумать, что, если сейчас у вас над головами проломится потолок и все вокруг вспыхнет ярким пламенем, вы будете спокойно сидеть на месте и ждать, когда поджаритесь. Готов поспорить, вы тоже быстро-быстро побежите.
— Меня не слишком интересуют твои предположения, парень. Я хочу знать, кто такой этот Фейли и где его можно найти.
— Позвольте спросить, кто именно хочет знать? — окончательно справился с нервами и перешел в наступление Хейзит. — Доспехов на вас много, но для меня вы первые встречные, а с первыми встречными я не привык откровенничать.
— Меня зовут Лин, — пошел на попятную седой свер. — Лин Трехпалый, если точнее. — Хейзит бросил взгляд на обе руки говорящего, сжатые в кулаки и лежащие на столе. Все пальцы были на месте, однако то пальцы железные, а ведь даже у такого броненосца должно быть человеческое тело. — А это мой напарник Керли. — Черноволосый неприветливо кивнул, продолжая смотреть на Хейзита враждебно. — Теперь ты знаешь, с кем разговариваешь. Так где этот Фейли прячется?
— Прячется?
— Только не говори, что он не заходил сюда сегодня ночью и не разговаривал с тобой, — взял слово Керли.
— Сегодня? Я не виделся с ним с тех самых пор, как мы заночевали на заставе у Тулли. А до того мы провели вместе несколько отвратительных ночей в лесу, и это все наше знакомство.
— Но сегодня здесь был старик.
— А их и сейчас тут много, — заметил Хейзит, указывая на соседние столы, за которыми сидели посетители всех возрастов.
— Ты понимаешь, о чем мы спрашиваем, — покачал бородой Лин.
— Не вижу связи между стариком, который под утро попросился посидеть в тепле да промочить горло пивом, и вашим драгоценным Фейли. Насколько я помню, Фейли намного моложе вас, хелет Лин.
— То есть ты хочешь сказать, это был не Фейли?
— Честно говоря, он так же, как и вы, не спешил представляться, а я тогда слишком устал и хотел спать, чтобы настаивать. Может, его и звали Фейли, но тогда это просто совпадение.
Мороча им головы, Хейзит судорожно думал, кто же мог на него донести. Без доноса здесь явно не обошлось. Причем этот кто-то должен был хорошо знать Фейли, чтобы разглядеть его в личине старика. Но при этом быть достаточно ленивым, чтобы не проследить, куда он направится из таверны. Жаль, что сам он действительно поспешил уйти спать и не видел, кто сидел в зале, когда Фейли уходил. Разве что Велла что-нибудь да вспомнит?
— Откуда ты сейчас пришел? — поинтересовался Лин. — Ведь ты же куда-то уходил? Или нам показалось?
Вопрос был слишком неожиданным, чтобы Хейзит успел сообразить, как лучше ответить.
— Гулял. Если вы меня в чем-то подозреваете, то так и скажите, но только сперва объясните, в чем именно.
— Если бы мы подозревали тебя в том, в чем подозревается твой приятель, то разговаривали бы сейчас не здесь.
— Это я уже слышал. А в чем, интересно, подозревается он?
— В заговоре, из-за которого погибли наши люди. В связях с шеважа.
Рот Хейзита так и открылся, причем на сей раз ему не пришлось это удивление разыгрывать.
— С шеважа?! С какой стати?
— Вот и нам бы хотелось это знать. — Керли с силой сжал рукоятку выглядывающего из-под стола меча. — Очень может быть, что это у него в крови. Его отец был убит при попытке переметнуться на сторону дикарей. Слышал об этом?
— Нет.
— Теперь знай. Похоже, сынок пошел по стопам отца. Ты говоришь, вы вместе служили на заставе Граки?
— Ну да.
— Не приходилось замечать, как он отлучается с заставы?
— До пожара я и видел-то его всего раза два. Понятия не имею. Не думаю, чтобы кто-то мог отлучиться без ведома Граки.
— А с ведома мог?
— На что вы намекаете? — Хейзит слишком хорошо понимал, на что намекают незваные гости. Послушать их, так эльгяр с их заставы сами привели к себе в дом врага. Разве нет более простых способов свести счеты с жизнью? — Думаете, и Граки был с ним заодно? В таком случае это был очень странный заговор, потому что шеважа застрелили Граки у меня на глазах. Сделали из него ежа своими поющими стрелами.
— Давай не будем сейчас об этом, — сказал после паузы Лин. — Лучше намотай на ус, который у тебя еще не отрос, что нужно держаться подальше от человека по имени Фейли. А если он появится здесь, не угощать его пивом, а послать за нами. Понял?
— Не совсем. Куда посылать?
— Знаешь колодец возле рыночной площади? Скажешь тамошнему стражнику, чтобы нашел нас, или передай ему весточку. Теперь понял? — Хейзит ярко представил себе обоих сверов сидящими в ржавых от влаги доспехах внутри колодца и не смог сдержать улыбки. — Зря зубоскалишь, парень. Не искушай судьбу. Появится Фейли, сразу зови нас.
— А вознаграждение, значит, пополам? — пошутил он.
Виггерам эта шутка смешной не показалась, и они с лязгом встали из-за стола, злые, что их так и не угостили пивом, а единственный свидетель оказался скользким как улитка.
— Мы еще вернемся, — заверил Лин, опуская ладонь на плечо Хейзита и придавливая к лавке. — А ты, если не будешь дураком, сделаешь так, чтобы наш приход не был напрасным.
«Уже второй раз меня называют дураком, — подумал Хейзит, глядя вслед неторопливо удаляющимся железным воинам. — И второй раз я чувствую, что они в чем-то правы».
— Что им было нужно? — поинтересовался вошедший в таверну Дит. — Подозрительные ребята.
— Да уж куда как подозрительные!
— С ними шутки плохи.
— Вы их знаете?
— Нет, но я вспоминаю твоего отца, который считал, что у сверов весь ум ушел в силу.
Дит что-то жевал, а его вздернутый нос словно принюхивался к Хейзиту.
Сзади неслышно подошла Велла. Хейзит почувствовал прикосновение ее руки и невольно вздохнул от удовольствия.
— Они вернутся?
— Ну что до меня, то я их больше не приглашал. А ты была бы не прочь?
— Перестань говорить глупости! — Велла поправила непослушную прядь и стукнула брата кулачком в грудь. — Думаешь, они его найдут?
Хейзит отчетливо уловил сопение Дита. Тот по-прежнему стоял рядом и слушал их разговор.
— Кого найдут? — Хейзит внял внутреннему голосу, а голос этот нашептывал: «Будь осторожнее!» — Они спрашивали про одного арбалетчика, которого я последний раз видел на заставе. С таким же успехом они могли бы спросить, как мне понравился прошлогодний снег.
Велла нахмурилась, однако Хейзит выразительно покосился на Дита, и она промолчала.
Подошла Гверна.
— Похоже, ты так до сих пор и не научился выбирать друзей.
— Мама!
— А что мама? Тебе еще отец об этом говорил. — Гверна вытерла руки о передник. — Ужинать будешь?
— Нет, я сыт. Пироги получились на славу. Особенно с грибами.
— Представляю, как Харлин их жевал, — прыснула Велла.
Хейзит кашлянул. Вероятно, виной тому была удивительная история свитков и события последних дней, но только сейчас ему хотелось подозревать всех и каждого. Подозревать в предательствах, изменах, заговорах и убийствах, завуалированных под несчастные случаи. Кстати, в чем разница между предательством и изменой?
Он машинально задал этот вопрос Диту. Тот фыркнул, вздернул нос еще выше и, пробурчав что-то насчет изменчивых цен на рынке и предателей-лавочников, поплелся обратно на улицу.
— Я бы не стал при нем откровенничать, — заметил Хейзит и, увидев на лицах обеих женщин изумление, добавил: — И при Маре тоже. Нет, это не глупости, Велла! — поднял он руку, предупреждая возражения, готовые сорваться с уст сестры. — Прошли те времена, когда можно было делиться новостями с малознакомыми людьми. Правда, думаю, таких времен никогда и не было. Нужно держать язык за зубами и больше думать, — повторил он чужие наставления. — Когда я во всем разберусь, то дам вам знать.
Девушка начала было возмущаться, однако, к удивлению Хейзита, Гверна резко одернула ее и тихо проговорила:
— Не забывай, что здесь таверна, а уши есть даже у стен и столов. А ты, сынок, обещай быть осторожнее. Уж больно мне все это не нравится.
Они разошлись, и каждый занялся своим делом. Велла скоро позабыла об этом разговоре, летая между столиками и кокетничая с посетителями, которых сегодня выдалось как-то особенно много. Гверна вернулась за стойку к вящей радости толпящейся перед ней компании: жаждущие холодного пива плотники, судя по болтовне, приступили к ремонту крыши в лавке лекаря и теперь гуляли на полученный задаток. Хейзит отправился в амбар проверять свои драгоценные лиг’бурны. Камни лежали на полках и производили впечатление вполне удавшихся. На всякий случай он сложил их в угол и накрыл невзрачной тряпкой. Только сейчас ему пришло в голову, что завтра их придется каким-то образом доставить в замок. По отдельности они казались легкими, однако не будет же он таскать их по одному. Необходимо заранее подумать о телеге или хотя бы носилках.
— Дит! — окликнул он, в полной уверенности, что тот где-то поблизости.
Никто не ответил.
Хейзит вышел на улицу и увидел, что в темнеющем небе уже появились первые звезды.
Мать давно собиралась потратить отложенные деньги на покупку лошади, да все никак не решалась. Насколько Хейзит знал, Дит в случае необходимости пользовался услугами извозчиков, для которых перевозка грузов была основным источником заработка. Большинство из них своих лошадей из-за дороговизны тоже не имели, а брали взаймы из замковых конюшен, чтобы ежедневно отдавать часть выручки специально предназначенным для этого служкам, которых в народе так и называли — ана’хабаны, иначе говоря «отбирающие». Вместо общепринятого фра’ниманы, то есть «принимающие». Цены на лошадей прыгали в зависимости от сезона, однако Хейзит не слышал, чтобы кто-нибудь из извозчиков сколотил себе приличное состояние. Зажиточные торговцы и богатые ремесленники лошадей покупали, а те, кто не мог себе этого позволить, старались обходиться собственными силами. Тем не менее в некоторых случаях, как правило, при больших разовых перевозках, нанимать извозчиков оказывалось выгодно. Если только ты не знаком с владельцем конной повозки, которая именно сейчас ему не нужна. Тогда можно было договориться о какой-нибудь взаимной услуге и обойтись вообще без лишних трат. Жаль, что Исли собирался появиться лишь дня через два-три. Ну да ничего, Дит что-нибудь обязательно придумает. Куда же он запропастился?
В таверне было шумно и жарко. Хейзиту не хотелось спать, и он решил побродить по округе, подышать свежим воздухом, а заодно придумать что-нибудь насчет завтрашней поездки в замок.
Хорошо бы, конечно, знать заранее, как отнесется к его изобретению Ракли. Это будет зависеть, скорее всего, от того, кто в его натуре преобладает: истинный военачальник, пекущийся о благоденствии своего народа, или расчетливый торговец, знающий всему цену и умеющий приумножать и без того немалые богатства. У вабонов было не принято об этом говорить, однако Хейзит, любивший счет ничуть не меньше, чем чтение, временами прикидывал в уме, сколько силфуров мог получать замок изо дня в день. И всякий раз сбивался, не зная наверняка, каково на самом деле население Большого Вайла’туна, включая фолдитов и рыбаков. Но цифры, даже если учитывать один только Малый Вайла’тун, получались умопомрачительные.
Каждые десять дней в таверну «У старого замка» являлся ана’хабан по прозвищу Кислый Токи, получивший его за вечно недовольное выражение на морщинистом лице. Он приходил к ним еще в те времена, когда был жив Хокан. Впоследствии мать жаловалась, что после гибели отца с них стали брать даже больше, чем прежде, когда дела в таверне только-только набирали обороты. Кислый Токи оправдывался тем, что слишком многое изменилось, и растущее количество застав Пограничья требует большей поддержки. Нет, разумеется, он вовсе не оправдывался, как бы ни хотелось этого Гверне и ее семейству, а вкрадчиво и терпеливо объяснял, морща лоб и все время словно выискивая что-то в своих многочисленных свитках, где значились вверенные ему плательщики оброка — гафола, начислявшегося еще одним нелюбимым всеми вабонами человеком, имени которого Хейзит не знал.
В обиходе его принято было называть просто — Казначей. Казначей ведал делами замка и точно исчислял, кому и сколько следует отдавать силфуров за право беспрепятственно вести торговлю, заниматься ремеслом или, как в их случае, кормить и поить людей. Когда Хейзит вырос и узнал о подобных порядках, он крайне удивился тому, что его родители, такие взрослые и сильные, отдают свои деньги какому-то неказистому человечку, вооруженному одним-единственным кинжалом и тыкающему любому недовольному в нос скрепленные сургучными печатями свитки. Отец тогда поведал ему, что за покой в жизни и делах приходится платить, но это вовсе не страшно, поскольку Кислый Токи забирает только излишки, без которых они запросто могут обойтись. Хейзит отказывался это понимать.
Однажды он на собственном опыте узнал, что означает тот самый покой, о котором говорил отец. Неподалеку от таверны находилась лавка медоноса, с сыном которого Хейзит был в приятельских отношениях. В один вовсе не прекрасный вечер, когда мальчишки беспечно играли в садике перед домом, через изгородь перелезла ватага незнакомых им подростков и учинила настоящий погром расположенным здесь же ульям. Пчелы взбесились и стали набрасываться на всех и вся. Хейзиту чудом удалось избежать их укусов, равно как и палок зверских молодчиков, сбежавших так же внезапно, как и появившихся. Гверна еще два дня не позволяла ему выходить на улицу, а Хокан только сжимал кулаки и сокрушался, что был в это время на стройке и не мог разобраться с нахалами. На вопрос испуганного сына, а не нагрянут ли они, как пчелы, и к ним в таверну, отец покачал головой и ответил загадкой:
— Мы ни разу не выпроваживали Токи с пустыми руками.
Связи между сборщиком гафола и нападением на пасеку, кроме него, никто тогда вслух не высказал, однако Хейзит со свойственной ему внимательностью не пропустил этого замечания мимо ушей. Со временем он сам стал догадываться о том, что уклонение от постоянных выплат в пользу замка — «на нужды застав Пограничья» — чревато крупными неприятностями. Кислый Токи всегда был вежлив и никогда не угрожал. Однако Хейзит слишком хорошо помнил еще один случай, когда им с приятелями стоило зазеваться в яблоневом саду Сварливого Брыса, и их тут же сцапали выросшие словно из-под земли вооруженные мерги. Родители, получившие своего сорванца из их в полном смысле слова железных рук, устроили Хейзиту показательную трепку, а он между тем сделал собственный вывод: видать, одноногий мельник исправно платит установленный ему Казначеем гафол.
Поскольку размер гафола, однажды назначенный, мог не изменяться на протяжении многих зим и не зависел от прибылей плательщика, хуже всего приходилось вабонам в неурожайные сезоны, когда цены на продукты взлетали до небес по причине очень скудного предложения этих самых продуктов на рынке, а чтобы все-таки платить за них, все остальные торговцы и ремесленники соответственно повышали собственные расценки. Гафол же каким был, таким и оставался. Кислый Токи уклончиво отвечал, что, мол, по его прогнозам следующее лето обещало быть урожайным, и Гверне остается лишь дождаться его прихода. Ему было легко говорить, а все содержатели таверн, трактиров и пивных оказывались между двух огней. Дорожало их сырье, так что для сохранения хотя бы мало-мальских прибылей приходилось поднимать цены для посетителей. Посетителями же являлись не менее стесненные в средствах вабоны, поток которых в эти столь любимые ими в обычное время заведения заметно скудел. Чтобы окончательно не остаться на бобах, Гверна изыскивала всяческие возможности снижать цены. Не в ущерб качеству еды, конечно, но за счет введения дешевых блюд и пива попроще. В ход шли всякие заготовки с прошлых зим, вяленое мясо да высушенные фрукты. В итоге многое приходилось продавать чуть ли не по себестоимости, а с появлением Кислого Токи прибыль превращалась в убыль.
Неплохо сводили концы с концами лишь те из знакомых Хейзита, кому удавалось совмещать под одной крышей несколько источников прибыли. Особенно если Казначей знал только об одном из них. К примеру, тот же Бром, то есть Сварливый Брыс, если верить рассказам Дита, подрабатывал тем, что установил на своей мельнице специальные сита, через которые процеживалась замутненная мельничными лопастями вода и в которых нет-нет, да и застревал какой-нибудь драгоценный камешек, а то и золотой песок. Впоследствии все это так или иначе оказывалось в руках ювелиров, тогда как для замка Сварливый Брыс оставался законопослушным мельником. Дит предполагал, что тамошний ана’хабан, отвечающий за сбор гафола с обитателей обводного канала, осведомлен об этих хитростях, но либо жалеет Брома, что вряд ли, либо участвует в доле, что более правдоподобно, хотя и недоказуемо. Странно, думал Хейзит, почему Дит так уверен, что мельник не отдает двойной гафол? А если действительно уверен, почему не донесет на него? Сам Хейзит не донес бы ни на кого, даже если бы знал, но Дит — другое дело. Он такой правильный, такой честный, всегда возвращает Гверне все до последнего силфура, чтит порядки Вайла’туна и не чурается сплетен!
Как подмастерье Хейзит пока не платил ничего, хотя и готовил себя к работе вне родительской таверны. Деньги, которые он получил накануне недавней поездки в Пограничье, не облагались гафолом, поскольку считались потраченными на благо замка. Если же теперь, вернувшись не только с позором и сомнениями, но и с интересными идеями, Хейзит возьмется за производство лиг’бурнов, ему надлежит проявить сознательность и самому направить Казначею грамоту с просьбой учесть его в обходном списке Кислого Токи, то есть, разумеется, просто Токи или даже уважаемого фра’нимана Токи. Когда грамота вернется обратно, в ней будет прописана сумма, которую ему придется вручать Кислому Токи через каждые десять дней. Обидно, а что делать? Не отбиваться же потом лиг’бурнами от шайки невесть кем подосланных подростков.
Сам того не замечая, Хейзит вновь приближался к дому Харлина. Делать этого явно не стоило. Хотя бы сегодня ночью. Если ищейки замка, кем бы они ни были, уверены в том, что ему известно местопребывание Фейли, они без сомнений устроили за ним слежку и теперь прячутся где-нибудь в тени соседних переулков, наблюдая за каждым его шагом.
Это надо же было додуматься подозревать Фейли в сговоре с шеважа! Ни одному здравомыслящему вабону подобная мысль даже в голову не придет. Зачем? Чтобы их руками отомстить Ракли? Но так не мстят: гибнут ни в чем не повинные воины, а Ракли далеко и, похоже, вовсе не спешит собственными глазами увидеть место первого за много зим крупного поражения. Есть о чем задуматься. Только чем мог на самом деле провиниться Фейли? Почему Ракли не предпринимал никаких попыток схватить его, когда тот верой и правдой служил народу вабонов на заставе Граки, и почему вспомнил о нем теперь? Потому, что раньше он не вызывал подозрений? Но тогда, простите, и Фокдан, и сам Хейзит должны заслуживать подозрения не меньше его. Их всех можно назвать «беглецами». Однако Ракли не тронул их. Правда, сегодня нет, а завтра — кто знает?
Хейзит не помнил, приходилось ли ему когда-либо слышать, что замок устраивает охоту за неугодными ему жителями Вайла’туна. Начать, конечно, никогда не поздно. И Фейли, по сути, не худший выбор. Он дружен с бывшим главным писарем, а тот, похоже, знает много того, о чем ему знать не следует. И потому опасен. Однако с Харлином опять-таки до сих пор ничего не сделали, хоть он, судя по всему, и боится каждого шороха. Нет, что-то во всей этой истории с заговором и шеважа определенно не сходится. Как там говорил Фейли? Все взаимосвязано?
Нагулявшись и надышавшись свежим воздухом, Хейзит уже собрался было повернуть домой, когда сначала услышал крики, а потом увидел над крышами домов яркие всполохи. Не будь той страшной ночи на заставе, он бы принял их за всполохи вечерних зарниц или, на худой конец, за вспышки праздничных огней, которыми обычно возвещают о начале представления уличные музыканты. Но сейчас Хейзит сразу понял: в Вайла’туне пожар.
Внезапно нахлынувший ужас погнал его домой, в таверну, к ни о чем не подозревавшим сестре и матери, однако отчаянное любопытство одержало верх над здравым смыслом, и он, застыв на мгновение в нерешительности, стремглав бросился туда, откуда доносились все усиливавшиеся крики.
Вскоре он уже был в толпе спешащих в одном направлении людей.
Он даже удивился тому, сколько их может оказаться на улице в столь позднее время. По вечерам Малый Вайла’тун обычно почти вымирал: вабоны постарше или обремененные семьей оставались дома, а те, что посвободнее, отправлялись в соседние трактиры и таверны скоротать время за кружкой-другой пива и обменяться мнениями по поводу произошедшего за день. Сейчас у Хейзита возникло ощущение, что сюда сбежались чуть ли не все жители. Поскольку существовало выражение «бояться больше огня», понятно, что самого огня здесь боялись сильно.
Кто-то сунул ему в руки ведро с водой. В спешке он расплескал половину, а потом долго не мог пробиться к столбу огня из-за обступившей его плотной толпы, пока ни сообразил, что ведро нужно просто передать по цепочке дальше.
Снова схватил ведро.
Снова передал.
Обратно вернулось пустое ведро.
— Быстрее! — кричали впереди.
— Не лейте в огонь! Лейте на дома! — кричали сзади.
Приток полных ведер иссяк.
Гомон толпы заглушался треском пламени.
Хейзиту захотелось зажмуриться и закрыть уши, настолько явственно он вспомнил свои ощущения тогда, в лесу, у подножия охваченной пламенем башни, которая грозила вот-вот обрушиться ему на голову.
Единственная разница заключалась в том, что на заставе постройки стояли достаточно далеко друг от друга, а здесь даже при слабом ветре огонь грозил в любой момент перекинуться на соседнюю крышу. И пусть сейчас завывания огненной стихии и крики людей не перекрывало пение разящих насмерть стрел, Хейзита с новой силой охватило желание развернуться и без оглядки кинуться прочь.
Остановило его только то, что он, несмотря на скопление народа, узнал это место: погребальный костер пылал над останками дома Харлина.
Это открытие настолько поразило Хейзита, что он сначала не поверил своим глазам. Совсем недавно он был здесь, разговаривал с писарем и его тайным гостем, вместе с ними ел принесенные из дома пироги, слушал удивительную историю свитков — и вот все это полыхает оранжевой гривой всклокоченных огненных волос.
В происходящем был какой-то смысл, однако Хейзит не улавливал его.
Почему никто больше не тушит дом?
Почему толпа отхлынула от огненного столба и делает вид, будто вовсе не замечает его?
А, понятно! Теперь вода из ведер с шипением выплескивается на стены ближайших построек, не позволяя им заняться от тянущихся языков ненасытного пламени. Вон в толпе мелькают знакомые лица. Растрепанная Эльха, не замечая, что на ней почти нет одежды, мечется между костром и своим домом с мокрыми простынями, которые уже начинают дымиться от жара. Ее плачущий муж, вместо того чтобы помогать ей, горестно заламывает руки и умоляет соседей спасти его жилище. Кто-то окатывает его с головы до ног водой и бежит дальше, к расположенному тут же колодцу, возле которого толпятся люди с пустыми ведрами, а Дит и еще несколько добровольцев с остервенением вращают рукоятку подъемного механизма.
— Не стой на дороге! — орет ему в ухо здоровенный детина, похожий на Исли, и чуть не сбивает с ног длинной жердью.
Вот уже одна за другой жерди возносятся над пожаром и начинают монотонно подниматься и опускаться, с грохотом руша обугленные балки перекрытий.
— Искры! Прекратите! Они нас спалят! — раздается истошный визг, но удары жердей только убыстряются, а мириады огненных жучков взлетают к черному небу и кружат там в поисках новой добычи.
Между тем жерди возымели свое действие: пламя опало вместе с обрушившимися стенами, жар поубавился, опасность распространения огня прошла. Толпа с ведрами снова переключилась на единственный пострадавший дом. Не просто пострадавший, а почти стертый огнем с лица земли.
Толпа на глазах редела. Крики постепенно стихли, уступив место возбужденному гулу. Опасность миновала, и люди наконец-то смогли задуматься о том, что же произошло.
— Чей это был дом?
— А ты не знаешь разве? Писаря.
— Писаря?
— Харлина Шепелявого.
— Да будет милостива к нему Квалу! Как же это случилось?
— Не знаю. Я уже собирался спать, когда услышал крики.
— Посмотрите на эту Эльху! Она и здесь не упускает времени, чтобы продемонстрировать свои прелести.
— Отчего произошел пожар?
— Скорее всего, старый Харлин сам его устроил. Он постоянно по ночам лучину жег.
— За что и поплатился.
— Зря вы так. Хороший был человек. Мухи не обидит.
— Я ему до сих пор за два свитка должен.
— Считай, что уже не должен.
— Да брось ты! Может, все еще обойдется.
— Эй, никто Харлина не видел?
— Нет.
— А я видел, как от его дома кто-то убегал перед пожаром с горящим факелом.
— Хочешь сказать, его подпалили?
— Да брехня все это! Кому старый писарь сдался?
— А раз видел, чего ж не поймал?
— Не слушайте вы его! Какой дурак специально будет дом поджигать?
— А враги у него были?
— Был. Один. Старость.
— А я вот вам что скажу. Если и был поджигатель, то, знать, не из наших мест.
— Ну и хватил! Это почему ж так?
— Да у нас любой знает, чем один пожар может обернуться. Смотри, как всем миром навалились и затушили в конце концов. Потому что иначе все полыхнуло бы. Нет, свой поджигать бы не стал.
— Шеважа!
— Что?!
— Где?!
— Откуда им тут взяться?
— А мне почем знать? Только кто еще мог такое устроить?
— А ты не слышал, как они целую заставу намедни спалили?
— То застава в лесу, а то дом посреди Вайла’туна. Отсюда и до замка рукой подать.
— Вот и я про то же.
— Про что?
— Да ни про что. Иди лучше спать.
Хейзит слушал эти обрывки разговоров, а сам судорожно пытался понять, что же могло случиться в самом деле. Поискал в толпе Дита. Может, он знает?
Возле колодца остались лишь наиболее упорные. Медленно накручивалась на бревно железная цепь с полным плескавшейся воды ведром. Чьи-то руки выхватывали его из колодца и выливали в другое, которое передавалось по рукам дальше и выливалось одним взмахом на жертвенный костер.
«Еще одна ночь потеряна», — подумал Хейзит. Сейчас он не мог просто взять и уйти отсюда, не дождавшись возможности побродить по пепелищу и удостовериться в том, что вместе с Харлином погибло все его достояние, заваленное грудой углей в подвале. Если так и окажется, что ж, увы, тайну замка и владеющего им рода постигнет предписанная ей судьбой участь: сгореть в пожаре. Если же нет, тогда он тем более хотел бы попасть в подвал первым, чтобы вынести оттуда драгоценные рукописи. Ведь неизвестно, кому они могут достаться и что будет, если заключенная в них правда в прямом смысле слова выйдет наружу.
Цокот копыт возвестил о приближении отряда мергов.
Толпа попятилась. Продолжали свою работу только те, кто впрягся в переливание ведер из колодца на догорающий костер.
Во главе отряда, вышедшего в блеске лат и с копьями наперевес из-за дома пекаря на внезапный простор пепелища, гарцевал всадник, в котором Хейзит, присмотревшись, признал одного из тех двоих, что вчера останавливали телегу Исли. Сегодня он имел еще более угрожающий вид и взирал на происходящее поверх голов.
— Что это за безобразие? — начал он, не без труда удерживая коня на одном месте. Конь с ужасом косился на тлеющие угли и норовил податься назад.
— Приехал бы раньше, сам бы все увидел, — бросил кто-то из толпы.
Мерг свирепо огляделся, но не поддался на провокацию. Едва ли он осознавал свою вину за то, что пожаловал к месту событий только сейчас, когда все уже было кончено.
Подгоняя коня шпорами, он приблизился к ближайшим углям, привстал на стременах и заглянул вперед.
— Чей это был дом?
Хейзиту показалось, что он вновь и вновь переживает одну и ту же минуту. Вот сейчас кто-нибудь ответит, что, мол, писаря, а он спросит, отчего произошел пожар.
— Там прятались заговорщики! — выкрикнули из толпы.
Поднялся гул.
— Кто сказал? — Мерг развернул коня. — Какие заговорщики?
Ему не ответили.
Однако Хейзит был готов поклясться, что узнал голос кричавшего. Он юркнул за спину стоявших плотным кольцом людей и принялся осторожно пробираться туда, где надеялся застать бывшего друга своего отца и бескорыстного помощника матери — востроносого Дита.
Мерг между тем отдал своим подчиненным приказ спешиться и приступить к расчистке образовавшейся площади от дымящихся обломков дома и от посторонних. Никто не спешил расходиться, но и помогать виггерам взялись лишь немногие добровольцы.
В народе считалось, что ежедневная и еженощная охрана спокойствия в Малом Вайла’туне — обязанность мергов, отряды которых замок исправно отряжал на патрулирование запутанных улочек. В Большом Вайла’туне они тоже изредка появлялись, но там вабоны брали заботу о своей безопасности в собственные руки и не ждали ни от кого помощи. Зато и гафол они традиционно платили гораздо меньший. Нельзя сказать, чтобы конные отряды, гарцевавшие вдоль Стреляных стен и обводного канала по ночам и разбивавшиеся на пары днем, были всегда при деле. Кроме незначительных потасовок в районе рыночной площади да редких домашних скандалов, в которые никто из посторонних не спешил вмешиваться, ничего обычно не происходило. Однако вабоны, а тем более те из них, кого относили к разряду эделей, чувствовали себя под надежной охраной. Тем обиднее им было обнаруживать, как, например, сейчас, что в нужный момент помощь может опоздать или не прийти вовсе. А ведь пожар в Вайла’туне был событием из ряда вон выходящим. Оставшемуся на коне мергу и его подручным, можно сказать, повезло, что поблизости не оказалось ни одного эделя. Не то уже до рассвета в замке стало бы известно об их непростительном опоздании. Простые жители едва ли пойдут на это. Пожар удалось потушить, а чьими усилиями — да кому какая разница?
Размышляя на эту тему, Хейзит упорно продолжал свои поиски. Дита нигде не было видно. Неужели это и вправду его рук дело? Хейзит считал, что его. Уж больно гладко складывалось в единую картину все, что он знал: Дит запросто мог видеть Фейли, когда тот впервые зашел вместе с Хейзитом ночью в таверну и на время избавился от личины старика; он присутствовал при разговоре Хейзита с сестрой и матерью, когда Велла неосторожно упомянула Харлина; он был одним из первых, кого Хейзит заметил на пожаре; наконец, этот голос в толпе, произносящий слово «заговорщики», которое так охотно повторяли те двое сверов, что разыскивали в их таверне Фейли. Теперь ему нужно во что бы то ни стало отыскать и призвать Дита к ответу.
Люди неохотно уступали ему дорогу. Возникшая на пути Эльха стала единственной, кто при виде него выразил радость, но он шарахнулся в сторону от ее пышной груди и… заметил Дита. Тот отступил в темный проход между домами и разговаривал с кем-то, кого Хейзит никогда прежде не видел. Собеседник Дита оживленно жестикулировал, то и дело указывая на пепелище, потом кивнул, подхватил длинные полы своей рубахи и поспешил не куда-нибудь, а к стремени мерга.
Хейзит притаился, наблюдая, что последует дальше, и стараясь не спускать глаз с Дита, который остался стоять в темноте.
Мерг наклонился к лысеющей голове посыльного, молча выслушал его, отмахнулся, но, выпрямившись в седле, громогласно объявил:
— Представление закончено! Всем расходиться по домам! Того, кто не выполнит моих распоряжений, ждет наказание. Здесь больше нет ничего интересного.
Люди возмущенно загалдели, однако не нашли, что возразить тому, на чьей стороне была сила, и стали разбредаться восвояси.
Хейзит не придумал ничего лучше, как перемахнуть через изгородь ближайшего дома и залечь под кустом. Сквозь щели в досках он продолжал лицезреть то, что осталось от жилища Харлина, хотя и упустил при этом из вида Дита.
Мерги принялись тщательно разгребать дымящиеся завалы. Одни пользовались копьями, другие предпочитали топорики на длинных рукоятках, до сих пор притороченные к лукам седел, третьи не гнушались рубить не прогоревшие до конца поленья мечами, хотя Хейзит всегда полагал, что использовать оружие не по прямому назначению все равно что осквернять его. Это навело его на мысль, что, если вдруг из пекла восстанет хозяин дома или сам Фейли, горе-спасатели прикончат их с такой же незатейливой решимостью.
Главный мерг по-прежнему сидел на спине своего рысака, которому явно наскучило топтаться на одном месте, и он то и дело воротил морду в сторону замка. Всадник настойчиво удерживал его сильной рукой в железной перчатке и продолжал переговариваться с посыльным Дита.
Хейзит постарался запомнить внешность этого человека.
Кроме длинной, чуть ли не волочащейся по земле рубахи, на нем был пояс из простой веревки, несколько раз обмотанной вокруг намечающегося живота и заканчивающемся довольно странными не то кожаными, не то металлическими шарами размером с половину кулака. Подобные пояса Хейзиту приходилось видеть на заставе у двух или трех эльгяр, и он знал, что они только выглядят мирно, а на самом деле предназначены для боя сразу с несколькими противниками. Пояс распускался, перехватывался посередине и превращался в умелых руках в грозную двойную палицу с тяжелыми грузилами на концах. Хейзит за ненадобностью позабыл название этого примечательного пояса, однако помнил, как один из эльгяр показывал свое мастерство владения им: он умудрился не подпустить к себе двух нападавших, оглоушить одного, вырвать меч из рук другого, а когда тот обратился в постыдное бегство, метнуть пояс вслед и перехлестнуть ему ноги так, что бедняга кубарем покатился по траве.
Внешность у незнакомца была самая что ни на есть заурядная, если не считать проплешины на макушке, делавшей его старше своих зим. Еще Хейзит отметил слишком тонкий рот, больше походивший на щель, с плаксиво опущенными углами.
Хейзит был совершенно уверен в том, что никогда не встречал этого человека прежде, ни в Вайла’туне, ни тем более в таверне «У старого замка». Откуда же его мог знать Дит, считавшийся домоседом и выходивший прогуляться разве что до рынка? Может, там они и познакомились? Правда, какое это теперь имеет значение? Дит, хоть и прячется сейчас в укрытии домов, выдал себя с головой. Именно он узнал и выследил Фейли. Именно он подослал в таверну тех двух сверов. Именно он воспользовался наивностью Веллы и узнал, где тот прячется. Именно его, скорее всего, и видели убегающим с факелом от уже горящего жилища Харлина. И теперь он, как стервятник, нацеливающийся на падаль, готовился полакомиться тем, что останется после выполняющих, по сути, его же приказ мергов.
Некоторые бревна из пепелища были оттащены к изгороди, за которой прятался Хейзит. Он слышал, как вконец измотанные мерги втихаря клянут своего начальника, бубня себе под нос, что с охотой уступили бы ему место, а то уж больно чистеньким он умудряется выходить даже из пожара. Один из мергов удосужился назвать его по имени — Андохас. Хейзит запомнил. Пересчитав по головам отряд, он удостоверился в том, что, скорее всего, это Андохас занимает пост десятника.
Прошло довольно много времени, прежде чем незнакомец отклеился от стремени Андохаса и, осторожно переступая через тлеющие то здесь, то там головешки и смешно задирая подол, принялся бродить по пепелищу, что-то явно выискивая. «Хочет найти трупы, — догадался Хейзит. — Интересно, что он будет делать, если таковых не окажется?»
Предчувствия Хейзита не обманули.
Время шло, и незнакомец раздражался все сильней. Он уже пользовался не только переданным ему копьем, но и ногами, расшвыривая в разные стороны ни в чем не повинные угли и поднимая облака пепла. Наклонившись, брезгливо подцепил копьем какой-то предмет, поднес к самому лицу и возмущенно отшвырнул, да так, что тот, погромыхивая, докатился до изгороди, из-за которой Хейзит со внезапным облегчением признал в нем клетку с обгоревшим трупиком филина.
«Хоть какая-то польза от пожара», — подумал Хейзит и стал во все глаза смотреть, удастся ли незнакомцу отыскать вход в подвал. Через некоторое время ему стало ясно, что вряд ли, поскольку все поиски ограничивались задачей найти тела хозяина и его гостя.
Помогавшие по мере надобности ворошить угли воины первыми объявили об этом вслух.
— Похоже, никто, к счастью, не погиб, — сказал один из них, убирая меч в ножны и обращаясь к Андохасу, который не мог скрыть своего равнодушия по этому поводу.
Зато если бы мерг заметил взгляд, брошенный на него человеком в длинной рубахе, он бы наверняка снова выхватил меч и принял защитную стойку. Хейзит все это видел и ехидно посмеивался.
— Здесь нам больше нечего делать, — принял решение Андохас. — Пусть утром сюда приходят другие, а мы двинемся дальше. Ночь только начинается, и кто знает, где еще могут оказаться все эти ваши заговорщики.
Незнакомец хотел было возразить ему, однако мерги уже повскакивали в седла и потянулись вереницей прочь, прихватив с собой факелы, оставленные давно заснувшими в своих постелях вабонами, довольными уже тем, что на сей раз беда обошла их стороной.
«Неужели никто так и не понял, что тут только что произошло», — думал Хейзит, следя за удаляющейся кавалькадой. Говоря по правде, самого его тоже одолевали сомнения относительно причин всех этих неожиданных событий, но он хоть знал, кто за ними стоит. Немного терпения, и ему откроется истина. Кроме терпения понадобится осторожность. И везение. Последнего ему не занимать, судя по тому, что до сих пор он оказывался в самом центре круговерти загадок, намеков и подозрений. Теперь крайне важно не упустить нить.
Когда последний всадник скрылся за домом, Хейзит встал на ноги и смог выглянуть поверх изгороди, доходившей ему до плеча. Не успел он заметить, куда направился незнакомец и где прячется Дит, как позади раздался грубый окрик:
— Тэвил! Кого это носит по моему саду! Ну погоди у меня, сейчас я выйду!
Ждать Хейзит не стал. Метнувшись в сторону, чтобы не свалиться прямо на черные головешки, он ловко перемахнул через изгородь и, пригнувшись, обежал дом с другой стороны, спугнув нескольких мальцов, которые, очевидно, тоже прятались в темноте, надеясь покопаться в пепелище, когда все разойдутся. Дети с визгом разбежались, что было Хейзиту только на руку: пусть хозяин дома и все, кто сейчас прислушивается, думают, будто это всего-навсего проделки ребятни.
«Только бы не натолкнуться на Дита и его тайного приспешника, — мелькнула мысль. — Кстати, где они?»
Он обогнул дом, потом второй, оказавшийся жилищем пекаря и его выдающейся во всех отношениях женушки, заглянул в ближайшие проулки, однако никого там не застал. Неужели они тоже убрались восвояси, наивно решив, что на сегодня их задача по поиску заговорщиков выполнена?
Стоило Хейзиту поставить себя на место того, кто не знал о наличии в доме писаря большого погреба, как он осознал, что едва ли околачивался бы сейчас здесь в ожидании сам не зная чего. Вероятно, он поспешил бы обратно в таверну рассказать обеспокоенной его долгим отсутствием матери о том, что их добрый знакомый Харлин погиб в огне, а вместе с ним — мятежный арбалетчик Фейли, бежавший из одного пекла, чтобы попасть в другое.
Кстати о таверне! Если Дит ушел отсюда, очень может быть, что он направился именно туда. И если выяснится, что Хейзит до сих пор где-то бродит, это вызовет у Дита справедливые подозрения. Хотя, какое ему дело? Диту выгодно, скорее всего, продолжать разыгрывать полную непричастность к происходящему и таким образом оставаться в роли доносчика замка, роли, которую он исполняет неизвестно с каких пор.
Хейзит подобрался к одиноко стоящему посреди дороги колодцу, сел на влажную от разлитой вокруг воды землю и призадумался.
Почему же неизвестно? Разве Харлин не намекал при их последнем разговоре на то, что большинство несчастных случаев таковыми вовсе не являются? То есть, если он прав, гибель отца, его падение с собственноручно выстроенной стены в ров не было случайностью. Хокан дружил с опальным писарем Харлином. Даже построил ему дом, который теперь лежит грудой углей. Не означает ли это, что Хокан мог знать то, о чем знает Хейзит: про переписанные свитки, двух жен Дули и еще многое другое, про что Харлин не успел упомянуть? И на свою беду поделился этим открытием с ближайшим другом, тоже строителем — Дитом. А тот недолго думая выложил все Ракли и получил доходное место личного осведомителя с заданием продолжать слежку за всеми подозрительными личностями, которые вступают в связь с бывшим старшим писарем замка.
Нового замка.
Хейзит аж подскочил от внезапной догадки.
Ну конечно! Какого же еще? Отец погиб от руки предателя, но успел незадолго до смерти передать ему, своему сыну, весточку, смысл которой он постиг только сейчас, сидя в грязи у сослужившего сегодня добрую службу колодца.
«У старого замка». Это не просто название таверны. Это гораздо больше, чем название. Это — своего рода завещание ему, сыну. И всем тем, кто знает правду об истории вабонов. Завещание настолько хитрое, что даже Дит не понял его смысла. Подобные ему наверняка сочли, что название «У старого замка» выражает преданность старине Меген’тора, и потому никто до сих пор не додумался заставить Гверну сменить табличку при входе. «У замка» звучало бы слишком очевидно. «У нового замка» — слишком вызывающе, чтобы не привлечь внимание преданных Ракли людей. А вот «У старого замка» было именно тем выражением, между слов которого скрывался намек на разницу между просто «замком» и тем, каким ему надлежало быть.
Хейзит в возбуждении стукнул кулаком по каменной кладке колодца. Он разгадал! Он понял отца! Теперь он точно знает, что все рассказанное Харлином — правда. Во всяком случае, так считал его отец. Кто же еще из завсегдатаев таверны догадывается об истинной природе ее названия?
Что-то было не так…
Хейзит осмотрелся. Вокруг все было тихо.
Опустил взгляд на свою руку. Снова сжал ее в кулак. Кулак ныл от удара. Колодец-то был из камня. Здесь, где все постройки из дерева, а камень ценится превыше всего уже потому, что его запасы давно иссякли, обыкновенный колодец имеет каменные стены!
На всякий случай он провел ладонью по шершавой кладке.
В темноте не разглядишь, но ошибки быть не могло. Колодец из камня. Причем, судя по узким выступам, из того же, что и Меген’тор.
Это открытие настолько поразило Хейзита, что в первый момент он схватился за голову, словно боясь ее потерять.
Жить всю жизнь поблизости, учиться в доме Харлина, иногда захаживать сюда за водой, если матери казалось, что содержимое ближайшего к таверне колодца недостаточно чисто для варки ее знаменитого пива, чтобы только сейчас заметить это совпадение! Да и совпадение ли? События последних дней красноречиво намекали на то, что во взрослой жизни, к которой он с некоторых пор имел непосредственное отношение, почти любое совпадение можно объяснить, если знать, зачем оно нужно. Насколько Хейзит помнил, крупных пожаров в Малом Вайла’туне не происходило ни разу. Таких, чтобы дом сгорал целиком да еще грозил подпалить соседние постройки. И вот стоило шеважа научиться обращаться с огнем и сжечь их заставу, а ему — вернуться домой, как пламя словно идет по его следу. Или по следу кого-то из его новых знакомых, точнее — одного из них: Фейли.
Домыслы? Хейзит первым усомнился бы в существующей здесь связи, если бы все это не происходило у него на глазах. И вот теперь перед ним оказалась еще одна загадка, вопиющая о внимании. Колодец и Меген’тор. Что между ними могло быть общего? Материал, из которого они сложены. Но раз главная башня замка — единственная в своем роде, во всяком случае, считается таковой, значит, колодец связан с ней по крайней мере временем постройки. Если бы Ракли позволил тратить на колодцы камни, он был бы сложен из природного камня, а не из этого, искусственного. Не зря же все остальные колодцы в обоих Вайла’тунах деревянные. И те, которые были вырыты до рождения Хейзита, и те, что роются сегодня. Существовало даже расхожее мнение, будто деревянные брусья — единственный пригодный для постройки колодцев материал, поскольку дерево способствует очистке подземных вод. Те, кто рыл в свое время этот колодец, придерживались, вероятно, иного мнения. Или просто-напросто не были знакомы с этим.
Предаваясь размышлениям, Хейзит пытался сделать из них хоть какой-нибудь правдоподобный вывод, но тщетно. Колодец был перед ним, его можно было пощупать, в него можно было при желании заглянуть и послушать эхо собственного голоса, но как он оказался здесь, когда и, главное, зачем, если иметь в виду, что из замка сюда едва ли кто-нибудь когда-нибудь спускался за водой, непонятно.
Хейзит лежал животом на холодном колючем камне и пытался увидеть отсветы луны на далекой поверхности, когда его рассеянное внимание привлек блик света, исходившего явно не сверху. Блик был оранжевым и трепетал, как если бы внутри колодца кто-то невидимый додумался развести костер. «Что за чудеса, — мелькнуло в голове, — неужели опять пожар? Только на сей раз, похоже, пожар подводный…»
Ничего подобного ему видеть не приходилось. Заглядывая в любой колодец днем, ты видишь собственное маленькое, неразборчивое из-за ряби отражение на фоне белого квадрата неба. Ночью, если повезет, — звезды. Но чтобы в колодце горел огонь — нет, такого еще не было.
Присмотревшись, Хейзит сообразил, что оранжевый отсвет падает скорее не на воду, а на стенку колодца глубоко внизу. Игра теней на ровной кладке завораживала. Возникало ощущение, будто в колодец упал, но почему-то не погас факел.
Свесившись над краем колодца так, чтобы только не свалиться следом за воображаемым факелом, он, сам не зная зачем, крикнул:
— Есть там кто-нибудь?!
Разумеется, ему никто не ответил, но оранжевые блики подозрительно заметались, словно не могли решить, погаснуть или вспыхнуть с новой силой.
Из окружающих домов его едва ли могли услышать, так как он кричал прямо в глубь колодца, перевалившись в него всем телом и рискуя потерять равновесие и загреметь в воду.
— Эй, кто там прячется? — повторил Хейзит, удивляясь собственной наивности.
Ему, однако, пришлось удивиться еще сильнее, когда через мгновение вместо эха из глубины колодца донеслось:
— Сначала назови себя.
Голос звучал приглушенно. Между тем Хейзит отчетливо слышал каждое слово. Более того, ему показалось, что он узнает говорящего, хотя в правильность догадки было трудно поверить.
— Фейли?! — Собственный шепот чуть ни оглушил его.
— Хейзит?..
Оранжевый свет запрыгал по стенкам колодца, как будто факелом яростно размахивали, потом послышалось неразборчивое бормотание, и снова наступила тишина.
Не решаясь ее нарушить, Хейзит ждал, судорожно соображая, что же делать. Если он не сошел с ума окончательно, в колодце каким-то непостижимым образом очутились и почему-то не спешили взывать о помощи его погибшие в пламени недавнего пожара друзья. Хейзит был уверен, что Харлин там же и что бормотал именно он. Не хватало услышать уханье филина.
— Вы живы? — глупее вопрос трудно было придумать, однако он задал его, надеясь тем самым поддержать столь внезапно начавшийся разговор с невидимым собеседником.
— Ты там один? — после паузы донеслось снизу.
— Один, — разумеется, они боятся обнаружить себя еще больше, чем он — свою причастность к ним. — Как мне помочь вам выбраться?
— С чего ты решил, что нам не терпится попасть с руки к мергам и прочим приспешникам замка? — разразился шепелявой тирадой второй голос из колодца. — Уж лучше я просижу здесь до и без того скорого конца моих дней, чем порадую Ракли и его палачей.
Дальше снизу полетела приглушенная брань, заставившая Хейзита улыбнуться: если Харлин не позабыл всех этих слов, видать, он не так уж плох, как можно было предположить.
— Эй, что ты там забыл у колодца?
Хейзит отпрянул назад и оглянулся.
Из переулка между ближайшими домами на него смотрела невысокая фигура в длинном плаще с капюшоном, скрывавшим голову и лицо. В первый момент он подумал, что это вернулся подельник Дита, однако на том была рубаха, а не плащ, да и грозную веревку с грузилами на концах теперь заменял настоящий кожаный пояс с ножнами, из которых слишком заметно торчала толстая рукоять кинжала.
Не успел Хейзит предупредить прятавшихся в колодце друзей или хотя бы ответить незнакомцу, как тот уже был рядом и с хозяйским видом заглядывал внутрь. Хейзит понял, что он не может не заметить горящий внизу факел, и хотел уже вмешаться, отвлечь незнакомца, может быть, даже напасть на него, не имея ни малейших шансов на успех, но последний извлек из-за пазухи моток веревки и, не раздумывая, бросил его в колодец.
— Поймали? — крикнул он вслед мотку, не обращая ни малейшего внимания на потрясенного свидетеля. Конец веревки он держал в руке.
— Где ты достал такую труху? — донеслось из-под земли. — Хоть привязать покрепче догадайся.
Незнакомец ловко просунул конец мотка в железную скобу, к которой крепилась цепь с ведром, и быстро завязал тугой узел.
— По моей команде начинай крутить, — тоном, не терпящим возражений, обратился он к Хейзиту. — Если нас заметят, всем конец. Мерги недалеко ушли.
Хейзит машинально взялся за холодную дугу подъемного ворота. Что-то в голосе и нервных движениях незнакомца показалось ему странно знакомым. Где-то он уже встречал этого человека, который елозил теперь животом по краю колодца и, отбросив всякую осторожность, громко вещал в пустоту:
— Надеюсь, вы там не все припасы слопали и веревка вас выдержит. Фейли, на твоем месте я бы пропустил старика вперед. Нет, не так нужно. Обвяжи лучше его за пояс или, на худой конец, за плечи. Харлин, как дотянетесь до ведра, хватайтесь и держитесь. Цепь попрочнее будет. И не разжимайте рук, пока мы вас не вытянем. Ты готов?
Он оглянулся на Хейзита. Тот охотно закивал, в ужасе осознавая, что допускает ошибку за ошибкой. Не нужно было как угорелому спешить на пожар. Чему быть, того не миновать. Не нужно было задерживаться, когда толпа разбрелась. Не нужно было прятаться и подходить к колодцу. И уж тем более не стоило помогать какому-то невесть откуда взявшемуся человеку в капюшоне.
— Крути!
Сейчас вернутся мерги и всех их повяжут. Придется ему раньше времени предстать перед Ракли, но только уже в ином качестве: как пленник, пойманный на месте преступления и заслуживающий неминуемой кары. Что-то и в самом деле веревка тяжеловата. Может, они оба на ней висят? Ну еще поворот! Еще!
Над краем колодца появилась взъерошенная голова.
— Отвяжите меня от этой штуковины, а то я задохнусь, — прошепелявил Харлин, брыкаясь и тщетно пытаясь разорвать руками спасшую его петлю вокруг пояса.
Незнакомец довольно бесцеремонно ухватил его за плечи, перевалил через каменный бортик и уронил на землю. Выхватив из ножен кинжал, полоснул по веревке и велел Хейзиту крутить рукоятку в обратную сторону. Ведро ушло обратно под землю, но веревка зацепилась, и незнакомцу пришлось ее судорожно распутывать.
Между тем Харлин зашевелился и перевернулся на бок. Хейзит поспешил ему на помощь. Старик ловил ртом воздух и говорил с большим трудом. Все лицо и вся одежда его были в саже, как будто он выбрался не из колодца, а из печной трубы.
— Рукописи… они остались там… если их найдут, они погибнут…
— Тише вы! — зашипела фигура в плаще, стоящая в полный рост на краю колодца и пытающая развязать веревку. — Иначе все погибнем. А ты давай обратно и отматывай назад, пока не скажу. Погоди, Фейли, до тебя мы тоже доберемся.
От усердия капюшон с головы незнакомца упал за плечи, и Хейзит узнал в нем того, кого меньше всего ожидал увидеть здесь, да еще при подобных обстоятельствах: Мадлоха. Так вот почему голос этого человека казался таким знакомым. Но Мадлох ни разу за все путешествие из Пограничья не проявил себя отважным воином, а тут он, похоже, действовал не раздумывая, словно по хорошо продуманному плану. И рисковал наравне со всеми.
Ему наконец удалось распутать веревку. Заметив, что Хейзит оставил свое место ради помощи Харлину, он выругался, но мешать не стал.
— Нож, мне нужен нож, — попросил Хейзит.
Мадлох бросил ему кинжал. Разрезать петлю на поясе старика было делом одного мгновения. Рукоять кинжала лежала в ладони приятной тяжестью. «Нет, определенно в обладании оружием есть что-то чарующее, — мелькнуло в голове у Хейзита. — Во всяком случае, не чувствуешь себя таким беззащитным, как всегда». Это «всегда» возникло у него только сейчас. Раньше оружие представлялось ему разве что обременительной ношей, таившей в себе опасность. Теперь опасности подстерегали его повсюду, так что завести что-нибудь острое и хорошо заточенное больше не казалось ему столь уж глупой мыслью.
Между тем Мадлох в одиночку справился с воротом и ждал, когда Фейли подаст сигнал к подъему. Тот все медлил, вероятно, опасаясь за прочность веревки.
Хейзит на всякий случай зажал продолжавшему слишком громко бредить Харлину рот и напряженно озирался по сторонам, ожидая в любой момент увидеть патрульный отряд или сбежавшихся на шум жителей ближайших домов. Пока все было на удивление тихо.
Цепь с резким лязгом стала наматываться на ворот. Веревка предательски потрескивала, но держалась. Мадлох крутил рукоятку из последних сил и наверняка выпустил бы ее, если бы не Хейзит, успевший ухватиться за нее и повиснуть всем телом. Вместе они поднимали Фейли до тех пор, пока тот не перебросил через край колодца ноги, после чего сел и попытался высвободиться. Петля, которой он тоже обвязался вокруг талии, съехала к подмышкам, так что вид Фейли имел довольно беспомощный и забавный. Мадлох сам разрезал его петлю и на всякий случай отвязал от ворота веревку, чтобы не вызвать у тех, кто придет утром к колодцу, лишних подозрений.
— Нам нужно как можно быстрее уходить отсюда, — сказал он, склоняясь над Харлином и заглядывая ему в глаза. — Вы можете передвигаться?
Старик только кивал, хватаясь худыми пальцами за горло.
— Он наглотался дыма. — Фейли спрыгнул с края колодца и кулаком размазал по вспотевшему лицу сажу. — Хотел тащить с собой все свои бутылки. Я убедил его, что жизнь дороже.
— Не совсем, — прохрипел Харлин и закашлялся.
— В любом случае в ближайшее время вам туда дорога заказана. — Мадлох махнул рукой в сторону пепелища.
— Молодец, что выручил нас, — сказал Фейли, протягивая арбалетчику руку.
— Это не повод, чтобы сидеть здесь и радоваться спасению, — буркнул тот вместо рукопожатия. — Чем дальше мы окажемся отсюда в самое ближайшее время, тем лучше.
— Мои рукописи… — умоляюще заломил руки Харлин.
Не обращая внимания на его слабые причитания, Мадлох и Фейли подхватили старика и чуть не силком поволокли прочь. Хейзит последовал за ними, однако внезапно услышал:
— Лучше ступай домой и сделай так, чтобы тебя ни в чем не заподозрили. И присматривай за своим Дитом. Мы не хотим, чтобы ищейки Ракли по твоей милости еще раз сели нам на хвост.
— По моей?! — возмутился Хейзит, но осекся, потому что в словах Фейли была правда: если рассуждать здраво, то виновницей свалившихся на их голову неприятностей стала не кто иная, как его несмышленая сестра, имевшая неосторожность заговорить не с теми и не о том.
Он стоял и растерянно смотрел, как три фигуры сворачивают за угол ближайшего дома. Он помогал им, но они отказались от его услуг. Они больше не хотят водить с ним дружбу, потому что пепел и сажа, запачкавшая их лица, души и жизнь — его рук дело. Он был слишком наивен, чтобы серьезно относиться к их предостережениям. И теперь наказан за это отлучением от их трудного, но захватывающего своей непредсказуемостью пути, от их веры, от их знаний. И пусть их мысли могут показаться большинству странными и нелепыми, таких как они, вероятно, много, во всяком случае, достаточно для того, чтобы везде и всюду находить кров и поддержку. А он, хотя и склонен больше верить в то, во что верят остальные, пребудет в одиночестве, среди чужих ему людей, не доверяя никому, кроме занятой своими делами матери да слишком юной сестры, под одной крышей с предателем и доносчиком, водя знакомство с тем, кто, как теперь выясняется, мог быть причастен к смерти его отца, и делая вид, будто так и надо.
Хейзит посмотрел на свои руки. Они тоже были перепачканы сажей. При поднятии из колодца ведро расплескалось, однако на дне еще сохранилось немного воды, и он торопливо сполоснулся.
Может быть, сегодня вообще не возвращаться домой? Переночевать где-нибудь на улице, но так, чтобы никто случайно не наткнулся, а утром первым делом сходить к Бехеме или обводному каналу и как следует искупаться. Ничего, если мать попереживает, зато улягутся все остальные страсти, а уж причину своего отсутствия он как-нибудь придумает. Он же не ребенок, чтобы по каждому поводу оправдываться. Да и мало ли у него теперь в Вайла’туне неотложных дел!
Решив, что ничего лучше ему в его нынешнем положении не придумать, Хейзит на всякий случай последний раз заглянул в колодец. Что нового он собирался там увидеть, неизвестно. Вероятно, проверить, не остался ли непотушенным факел. Но никакого пламени в черной шахте колодца больше не было. Скорее всего, Фейли предусмотрительно бросил его в воду. Правда, если завтра его вынут вместе с ведром и он попадет не в те руки, люди обязательно начнут задавать друг другу вопросы, и кто-нибудь из местных умников захочет забраться в колодец. И наткнется на проход, ведущий под пол сожженного дома, туда, где среди бутылей с вином остались лежать заветные свитки.
Хейзиту показалось, будто он слышит тоненький писк, многократно отраженный стенками колодца, писк животного, похожий на писк младенца. Ему даже померещилась остренькая мордочка крысы, подслеповатые глазки которой сверкнули среди кромешной темноты и снова спрятались между каменной кладкой. Увидеть крысу ночью считалось у вабонов дурным знаком, и он поспешно отпрянул, убеждая себя в том, что она ему только почудилась.
Однако это было не так. Крыса и в самом деле выбегала из задымленного подземного коридора на свежий воздух колодезной шахты, но впереди был обрыв и страшная вода, и она, скользя по земле и острым камням длинным, чутким хвостом, развернулась и поспешила обратно в душную, зато хорошо ей знакомую темень. Наконец-то исчез этот ужасный огонь, ослепивший ее некоторое время назад, когда она высунула из своего излюбленного лаза головку, и увидела, как мимо ползут на четвереньках двое людей, один из которых держал в руке пылающую палку. Ей пришлось прятаться в укрытии до тех пор, пока они оба не убрались куда-то наверх, откуда мгновение назад на нее смотрела чья-то черная фигура. Пахло гарью. Лучше убираться отсюда, да поживей, а то и не заметишь, как тебя огреют чем-нибудь тяжелым или напустят диких кошек. Собственно, кошек крыса не боялась. Это они побаивались ее, щетинили шерсть и шипели при встрече, правда, не нападали, полагая, вероятно, что следом за ней идет целая стая. Откуда им было знать, что она долгое время живет в этих подземных лабиринтах совершенно одна, старая и слабеющая, давно позабыв смысл всех этих ежедневных перебежек с места на место, повидав на своем веку немало врагов и хитростью и проворством избежав многих опасностей.
Теперь она стала уже не такая прыткая, как прежде, и сторонилась чужой жизни, чтобы еще хоть немного продлить свою, хотя и непонятно зачем. Зато она прекрасно изучила все здешние лазы, норы и переходы и всегда знала, куда идет. Иногда дорогу подсказывал ей хвост. Иногда зрение заменяла чуткость волосатых ушек. Но когда она начинала испытывать голод, как сейчас, на помощь приходил безошибочный нюх. Накануне она плотно подкрепилась в доме старика. Съела с пола все крошки, пока глупый филин тщетно хлопал в клетке крыльями и отвлекал хозяина от разговора с гостем. Когда начался пожар, она первой почувствовала неладное, юркнула под сундук, сбежала по лестнице под пол и с трудом пролезла между холодными бутылками. Теперь отыскать дорогу, по которой она сюда пришла, мешал тянущийся под потолком дым, перебивавший все остальные запахи.
Крыса замерла, понюхала воздух и представила себя в комнате, сплошь заставленной мешками с зерном и мукой, рядом с которыми из прогрызенных ею дыр высыпались душистые пирамидки. Сейчас запах был очень слабым, но она почувствовала его, хотя, быть может, это ей только показалось. Но есть хотелось все сильнее, и она засеменила по коридору, задрав мордочку и скользя по земле напряженным хвостом. Крыса знала, что путь ей предстоит неблизкий, однако ничего иного не оставалось. С тех пор как сюда перестали спускаться люди, она множество раз преодолевала в темноте это расстояние между любимой кладовой с мешками, дурманящим винным погребом и опасным колодцем.
Коридор, по которому она сейчас бежала, имел и другие ответвления, но часть из них была теперь либо завалена из-за проводившихся наверху строительных работ, либо пересечена подземными водами, в которые не войдет ни одна уважающая себя крыса, а то и вовсе затоплена. Чтобы избежать ненужных случайностей, лучше не сбиваться с дороги, размениваясь по пустякам, а придерживаться раз и навсегда заведенного маршрута: кладовая — погреб — колодец — погреб — кладовая. Крыса спешила со всех своих коротеньких лапок. Хорошо еще, что она не испугалась филина и успела подкрепиться прямо у него на глазах. Пучеглазый урод! Больше всего на свете она ненавидела голод. Лучше упасть в воду и дважды переплыть подземный ручей, чем томиться от желания откусить собственный хвост. На памяти у нее были случаи, когда по возвращении кладовая оказывалась пустой, так что вся стая, в которой она раньше жила, покружив по полу и не найдя ничего, кроме ржавых гвоздей да трухлявых веревок, выбирала из своего числа слабейших и больных, набрасывалась на них и с голодным остервенением пожирала, пьянея от собственной силы и чужой крови.
Со временем некоторая часть стаи, в основном молодые крысы, отбилась. Хотя им как будто удалось найти место, куда люди снаружи стаскивали себе подобных и оставляли умирать в темноте и одиночестве, под собственные крики и дикий смех, остальные крысы посчитали более благоразумным не рисковать и не менять заведенных традиций. С некоторых пор в кладовую стали поступать не только мешки, но и вкусные до безумия головы сыра. Стоило их понадкусывать, как расточительные люди брезгливо отрезали от них и выбрасывали целые куски, и те быстро плесневели, становясь от этого только еще желаннее. Сейчас крыса спешила в кладовую и знала, что в укромном уголке ее ждет потаенная норка, в которую она заблаговременно натаскала и сыра, и сухих ягод, и обрезков колбасы — всего того, что раньше она, не задумываясь, сожрала бы в один присест, лишь бы только ни крошки не досталось ее не менее прожорливым сородичам. Теперь сородичей больше не было. Одни погибли но вине зловредных людей, другие сдохли от старости, третьи утонули в подземных стремнинах, четвертых загрызла она сама, пользуясь своим превосходством в ярости и силе. И вот она осталась единственной крысой, повелительницей этого бесконечного подземелья, обреченная на одиночество, но зато предоставленная самой себе, своим мыслям и своим желаниям.
Те, что ушли питаться человеческими трупами, больше не возвращались. Или они просчитались, и люди, прежде чем умереть, всех их переловили и съели, оттянув свою агонию, или, напротив, возлюбили свой выбор, давший им столько мяса, что они не успевали его поедать, позволяя гнить и разлагаться. Крысе не было до них дела. Она принюхивалась к земле, хвостом заметала за собой следы, остававшиеся на вековой пыли, и торопилась домой, в кладовую. Запахи становились все отчетливее, и это могло означать только одно — ее цель приближалась. Начался самый сложный участок пути, когда коридор резко пошел вверх, и пришлось взбираться на высокие ступени. Выбиваясь из сил, крыса карабкалась на них, где-то в глубине тускнеющего сознания понимая, что проделывает это в последний раз. Она даже заставила себя передохнуть, чего с ней прежде никогда не случалось. Будь она по-прежнему в стае, ее бы наверняка уже давно съели как лишнее бремя. А сейчас она вольна останавливаться столько, сколько ей хочется, и бегать вдоль одной-единственной ступеньки, принюхиваясь и готовясь к новому броску. Упорства ей всегда было не занимать. Вот и щель между стеной и дверью. Дверь эта всегда заперта, потому что снаружи висит длинный пыльный гобелен, заставленный тяжелым сундуком. Теперь достаточно пробежать через комнату в тот угол, где стоят ржавые рыцарские латы, отыскать там узкий лаз в соседнее помещение — и вот она, кладовая! Но только почему здесь так сегодня светло? Обычно она не видит доспехов и разве что догадывается об их существовании. Неужели она…
— Эти крысы окончательно обнаглели, — заметил Локлан, ловко протыкая волосатое тельце острием меча и показывая добычу предупредительно застывшему при входе Олаку. — Не боятся ни света, ни людей.
— Не знаю, как вы, — заметил Олак, — а я последнее время встречаю их разве что в каркере. Думал, они совсем перевелись.
Локлан брезгливо передернул плечами, вспомнив свое недавнее посещение упомянутого каркера и то зрелище, которое ему там открылось. По натуре он был, к сожалению, не так жесток, как отец, и ему не доставляло ни малейшего удовольствия видеть последние муки умирающих в бессильной злобе людей. Если уж на то пошло, он был готов встретиться с любым из них в чистом поле и исполнить роль палача в равном бою, на коне или пешим, с мечом или копьем на выбор жертвы. Но гноить своих противников в кишащих крысами казематах, без еды и воды, закованными в ржавые от крови цепи в маленьких клетушках, запирающиеся на старые, но прочные замки, было ниже его достоинства. Отец придерживался иного мнения. Он считал, что победитель должен поступать с побежденным не так, как, быть может, подсказывает ему совесть виггера, а как велит долг победителя, ратующего за безопасность свою и своего потомства. Зачем терпеть изменника в доме или предоставлять ему нелепую возможность защитить свою жизнь, если проще эту возможность у него отнять, замкнув на ноге короткую цепь и предоставив времени и крысам сделать всю грязную работу?
Разумеется, речь шла о подземных помещениях каркера, о которых знали далеко не все обитатели замка. Для остальных каркер был лишь временной темницей в одной из башен, откуда существовала возможность выйти, пусть и с подпорченной репутацией. Обычно там оказывались нерадивые эльгяр, так или иначе нарушившие присягу, или жители Малого Вайла’туна, пожаловаться на которых был досуг кому-нибудь из наиболее близких замку эделей. Бывали, правда, отдельные случаи, когда в каркер попадали сами эдели, но случаи эти были крайне редки и, как правило, заканчивались устной угрозой и крупным выкупом. Если только «потерпевшей стороной» не был Ракли. Тогда дело принимало совсем другой поворот, о чипах и регалиях забывали, а о выкупе ответчику приходилось только мечтать.
— Как бы то ни было, позаботься о том, чтобы это была последняя крыса, замеченная мною в кладовой, — сказал Локлан, стягивая мертвое тельце с острия меча мыском башмака и отворачиваясь. — Никогда не любил этих животных.
— Совершенно с вами согласен. — Олак равнодушно нагнулся и поднял крысу за хвост. — Полагаю, вам бы не хотелось напугать даму.
— Дама сама кого хочешь напугает, — усмехнулся Локлан, невольно касаясь тыльной стороной ладони правой щеки, куда пришелся подлый удар этой маленькой бестии во время его последней попытки поговорить с ней по душам. — Рыжая стерва!
Олак рассудительно промолчал.
Он не присутствовал при их встречах, но догадывался, что дела Локлана в этом отношении идут вовсе не так успешно, как тот пытался изобразить. Девица была на редкость хороша внешне, но под дикарской одеждой в ней клокотала не менее дикарская кровь. Нога ее, простреленная при штурме заставы, достойно отбитом вабонами, почти зажила, несмотря на полное нежелание подчиняться специально приглашенным в замок лекарям из Малого Вайла’туна, которым Локлан почему-то доверял охотнее, нежели тем, что верой и правдой служили у его отца. У пленницы оказалось отменное здоровье и хорошая кровь, что позволило ей еще в походе через Пограничье предпринять несколько неудачных попыток к бегству. При всем этом Локлан до сих пор обращался с ней как с раненой, вместо каркера поселил в своих собственных покоях, чем немало удивил остальных домочадцев и обозлил вынужденного смириться со столь неслыханным безрассудством Ракли, заходил к ней хоть и робко, но чаще, чем того требовала необходимость, и задерживался достаточно долго, чтобы дать повод к самым разным кривотолкам.
Вслух, разумеется, никто посмеиваться не смел, однако Олак по роду своих занятий располагал сведениями о том, что Локлан медленно, но верно теряет былое расположение обитателей Меген’тора. И что самое обидное — расположение его основных сторонников и защитников — мергов. Виггеры вообще относились к женщинам — если, конечно, это не касалось их матерей и сестер — с чувством собственного превосходства, а уж о женщинах злейших врагов, коими являлись шеважа, и говорить не приходилось. Насколько Олак знал, истинной причиной, побудившей в свое время Ракли издать закон, строго-настрого запрещавший брать пленных, было вовсе не опасение таким образом привести опасность в собственный дом, а неудачный опыт подобного пленения. Тогда уже через день все дикарки были использованы мужчинами по прямому назначению и вслед за тем перерезаны, как свиньи. Ракли такой исход едва ли смутил бы, если бы не два крайне неприятных обстоятельства, сопутствовавших казни. Во-первых, ставшие свидетелями убийства своих сестер и жен воины шеважа пришли в ярость и чуть было не учинили в замке, куда их всех легкомысленно привели из Пограничья, нешуточный погром, при усмирении которого погибло еще несколько ни в чем не повинных виггеров. Во-вторых, первая часть надругательств вывела из себя женское население Вайла’туна, поскольку, как водится, кто-то из насильников проговорился, и его никчемная похвальба на много дней лишила обитателей замка и половины Вайла’туна покоя.
Именно поэтому появление в замке Локлана и его рыжей красавицы привело одних в излишнее возбуждение, а других — в неменьшее негодование. Все решили ждать, что скажет Ракли, однако тот, если и пожурил сына, то так, что об этом не стало известно даже Олаку. Увы, Ракли слишком многое прощал своему любимцу из того, чего не простил бы никому. Исключением не стал даже бедняга Ломм, младший брат Локлана, которого вечно подозрительный ко всем и вся Ракли не уличил, а лишь заподозрил в измене, что явилось вполне достаточным основанием для смертного приговора. Правда, следует признать, что Ломм не отрицал вины, но и не сознавался в ней, предоставив свою недавно начавшуюся жизнь в руки отца и его ближайших советников из числа наиболее преданных эделей.
Вспоминая эту невнятную и обросшую разными слухами историю, Олак по сей день всякий раз ежился, поскольку главную роль — роль палача — Ракли в последний момент отвел именно ему. Обычно исполнявший эти нехитрые обязанности эдель по имени Роджес, как назло, заболел и присутствовать на церемонии не смог. Ракли не простил ему подобного проявления малодушия: в свое время могучий старик Роджес был боевым наставником юного Ломма, так что внезапная болезнь палача многим показалась мнимой, однако это уже другая история. А тогда Олаку было велено безотлагательно облачиться в доспехи и длинную мантию Роджеса, чтобы простой люд не заметил подмены и не пошли пересуды.
Лицо палача во время казни всегда скрывала кожаная маска. У вабонов бытовало поверье, будто жертва не должна видеть лица своего убийцы, иначе она заберет с собой его образ и палача узнает Квалу, что неминуемо приведет к его скорой гибели. Разумеется, речь шла об убийствах себе подобных, и на шеважа запрет ни в коем случае не распространялся. Мертвые шеважа отправлялись к своим богам. И вабонам не было дела ни до тех, ни до других. Олак справился с возложенной на него задачей без лишних переживаний. Самым сложным, как оказалось, было взвалить тяжеленный топор себе на плечо, что получалось у Роджеса легко и непринужденно, хотя одно топорище весило столько, что шее не нужно было даже наносить удар по лежащей на плахе: достаточно было направлять топорище, подкинув его плечом и удерживая за длинную рукоятку. Олак верил, что бедняге Ломму не пришлось мучиться: его отрубленная с первого же удара голова подскочила над свежевыструганной плахой и, брызгая кровью, упала в ловко подставленную кем-то корзину. «Петуха убили», — выкрикнул кто-то из толпы, но шутка не удалась. Ракли же как будто остался доволен. С тех пор Олак был приставлен к Локлану и ходил за ним тенью, исполняя любые поручения и делая вид, будто ему эта роль совсем не в тягость.
— Полагаю, ты лучше меня знаешь, что нужно делать, — заметил Локлан, поеживаясь, хотя в кладовой было сухо и не так уж прохладно.
По-прежнему держа дохлую крысу за хвост, Олак с поклоном удалился восвояси.
Проводив недоверчивым взглядом его прямую фигуру в легкой кольчуге, которую он не снимал, кажется, даже в Меген’торе, и с неизменным длинным кинжалом, заткнутым за пояс, Локлан снова провел ладонью по щеке и улыбнулся, вспомнив, при каких обстоятельствах получил звонкую оплеуху.
Все эти дни, с того самого момента, как отец не просто разрешил ему отложить казнь пленницы, а настоял на том, чтобы вытрясти из нее правду о замыслах ее соплеменников, Локлан исправно заглядывал в чулан, расположенный сразу же за стеной его опочивальни. В обычное время он хранил там оружие и доспехи, иногда коротал время с приглянувшимися ему девушками из Большого Вайла’туна, которых исправно доставлял в Меген’тор под видом торговок или новых служанок все тот же Олак. Или же просто запирался от посторонних глаз, читая и размышляя в одиночестве о разных интересующих его вещах, благо в спальню мог зайти почти любой обитатель замка, однако, не застав там хозяина, должен был немедленно удалиться. Разумеется, с появлением рыжей пленницы все оружие и все доспехи из чулана были незамедлительно перенесены в покои Олака. Саму же пленницу, слишком быстро оправившуюся от раны, пришлось, как собаку, посадить на цепь, чтобы она не наломала дров и знала свое место. Цепь поначалу замкнули у нее на шее, но Локлану это показалось слишком унизительным, и тогда металлическим кольцом ей сковали щиколотку на больной ноге. Кто-то из присутствовавших смело предположил, что при сильном желании пленница может оттяпать себе ногу и таким образом высвободиться, что будто бы в истории войны с шеважа уже случалось. Его дружно подняли на смех, заметив, что для подобного действия ей по меньшей мере потребуется какое-нибудь оружие, чего она была лишена. Зубы у девушки были на удивление ровные и острые, она щедро скалила их на окружающих, готовая впиться мертвой хваткой в первого, кто отважится к ней приблизиться, однако едва ли ей хватило бы мужества и сил перегрызть ими собственную кость.
Тем не менее всякий раз, отпирая дверь чулана, Локлан испытывал необъяснимое волнение перед тем, что ему предстоит увидеть. Как ни странно, проведя несколько дней в полном одиночестве и отказываясь от еды, девушка стихла и очевидно лишилась сил к сопротивлению. Она только и делала, что лежала на специально выделенной ей тонкой подстилке и отвечала Локлану полными ненависти взглядами. Теперь он все чаще заходил к ней в сопровождении своей старой няньки Фреды, которая еще застала то время до прихода к власти его отца, когда малочисленные пленные шеважа жили среди вабонов, и худо-бедно помнила некоторые из их писклявых слов. Они вдвоем подолгу просиживали перед пленницей, всячески пытаясь ее разговорить, однако, по утверждению Фреды, та только ругалась. В итоге выяснить удалось лишь, что зовут ее Сана и что отец ее — вождь одного из кланов. Локлан поначалу обрадовался, получив возможность доказать Ракли, что не зря потратил на девицу столько времени: ведь каким-то образом можно даже исхитриться и затребовать за нее выкуп. Увы, Сана, с ненавистью насупив хищные брови, что-то добавила, и Фреда, столкнувшись с немым вопросом в глазах Локлана, перевела:
— Она говорит, что твои люди убили ее отца, и опять ругается. — Видя, что эта новость расстроила его, старуха добавила от себя: — На твоем месте, сынок, я бы не стала с ней церемониться и для начала как следует ей всыпала.
Следующий раз Локлан пришел на допрос в одиночестве. Ему казалось, что девушка лишь прикидывается, будто не понимает языка вабонов. Уж слишком ее собственная речь звучала затейливо. При желании она наверняка сможет объясниться без посредничества порядком поднадоевшей толмачихи. Выяснилось, однако, что Сана так вовсе не считает. Напротив, оставшись с Локланом наедине, она вообще замкнулась в себе и избегала даже смотреть на него. Когда же он протянул к ней руку, чтобы повернуть к себе испачканное пылью и слезами лицо, она изловчилась и неожиданно влепила ему ту самую пощечину, о которой он сейчас не мог не думать. К счастью, рядом никого не было. Иначе подобный позор он, воин и сын военачальника, смог бы смыть разве что кровью обидчицы. Но он правильно рассудил, что отомстить никогда не поздно, и в ответ лишь рассмеялся, чем явно привел девушку в замешательство. Было похоже, что она сделала это, рассчитывая на быструю смерть и избавление из плена. Она обманулась в своих ожиданиях.
Локлан ушел, как бы невзначай наступив на цепь и заставив ее звякнуть, подчеркивая тем самым, кто здесь хозяин. И вот только сейчас ему пришло на ум, что с тех пор он ни разу не посылал пленнице еду или хотя бы воду. Это входило в обязанности все того же Олака, а тот, разумеется, привык слушаться приказов и в своих действиях старался проявлять минимум самостоятельности. Фреде же Локлан не то чтобы не доверял, но хотел свести на нет вероятность общения девушки с кем бы то ни было из обитателей замка. В особенности с теми, кто способен ее понять. Мало ли о чем она с такой завидной настойчивостью молчит!
Выйдя из кладовой и заперев за собой дверь на щеколду, Локлан, вместо того чтобы отправиться по боковой лестнице прямиком в покои, а оттуда — в чулан, как намеревался поступить мгновение назад, свернул на запахи, доносившиеся из кухни.
Он ничуть не удивился, обнаружив кухню пустой в столь ранний час. В дневное время здесь трудился добрый десяток поваров, кухарок и их помощников, поскольку им приходилось готовить еду не только для обитателей башни, но и для всего многочисленного гарнизона замка.
Аппетитный аромат шел не из больших котлов, стоявших сейчас на холодной плите, а от развешанных вдоль стен связок вяленой рыбы, копченых окороков, колбас да гирлянд сушеных грибов. Все это перемешивалось с терпкими запахами сухих трав, добавлявшихся главным образом в супы, свернувшегося молока и перебродившего пива.
Раньше, когда кухни гарнизона и обитателей башни были разделены, здесь готовили гораздо вкуснее. Локлан хорошо помнил это время, потому что дед, стоявший тогда во главе вабонов, не только сам любил поесть, но и баловал своих внуков. С приходом же к власти его сына, Ракли, расходы на гарнизонную кухню были урезаны, и прежний тамошний повар получил расчет, чем остался несказанно доволен, опасаясь более строгих мер. Ракли решил, что тот злоупотребляет положением и перерасходует отводимые ему средства. Так обе кухни оказались под одной крышей, закупка ингредиентов и готовка перешли под контроль назначенного Ракли нового повара, однако, увы, еда от этого лучше не стала. Не только исчезла половина любимых Локланом сладостей, но и многие обычные блюда потеряли былую «изюминку».
Он обошел огромный стол, заваленный зеленью, посудой, неубранными ошметками от вчерашней готовки, горками перьев ощипанных в спешке птиц, широкими ножами, больше похожими на топоры, и всякой прочей всячиной, создававшей не только дурной букет запахов, но и ощущение, будто все это брошено в спешке нерадивыми или чем-то напуганными кухарками и поварами. Обязательно нужно будет при случае указать на это безобразие отцу. Он теперь слишком увлечен казной и внутренними распрями Вайла’туна, чтобы заботиться о собственном благополучии, и в результате не уделяет должного внимания благополучию своих близких. Не хотелось бы, чтобы из-за таких пустяков люди постепенно отвернулись от него. Особенно теперь, перед лицом медленно, но верно растущей угрозы большой войны.
Локлан снял с крюка и переложил в кожаную сумку наполовину обрезанный батон колбасы, подобрал со стола зачерствевшую за ночь булку, забрал с полки головку пахучего, но очень вкусного, чуть с кислинкой сыра, и заглянул в соседнюю комнату, где в глиняных бутылях хранилось старое вино. Сам Локлан вина почти не пил, предпочитая пиво, однако сейчас он отправлялся в гости к даме, а для той как раз сгодится этот утонченный напиток, разгоняющий тоску и освежающий кровь.
Поднимаясь по винтовой лестнице на первый этаж, Локлан удивился, увидев сидящего в узкой нише высокого окна своего второго пленника, который таковым, в сущности, не являлся. Застать его здесь, да еще сладко спящим в сидячей позе, было по меньшей мере странно. Вил сидел в окне боком, прислонясь спиной к холодной стене, с закрытыми глазами, и грудь его мерно вздымалась и опадала. Одна нога была согнута в колене и служила упором, вторая болталась в воздухе, не доставая до пола. На нем был новый костюм, подаренный Ракли вместо тех жалких лохмотьев, в которых он явился из леса на заставу, и старые башмаки Локлана, из которых тот давно вырос, но которые уже не достались по наследству младшему брату.
Странный человек. Похож на вабона, речь понятна с трудом, делает вид, будто не знает, какое сокровище принес, и ведет себя так, словно тяготится Вайла’туном и рвется домой, правда, неизвестно куда. В замке его встретили с должным почетом. Локлан лично представил его большинству эделей, пришедших хоть одним глазком взглянуть на легендарные доспехи и меч Дули, а Ракли распорядился предоставить ему как гостю отдельные покои и даже приставил слугу. При этом, разумеется, парня лишили любого оружия, даже сломанного ножа, которым он, похоже, весьма дорожил, а роль «слуги» досталась одному из лучших сверов гарнизона, прославившемуся своей недюжинной силой и умением разделываться с противником голыми руками. Того, что он не пленник замка, не понимал, вероятно, только сам Вил.
При всей невнятности речи, из двух пленников он был наиболее разговорчив. Локлан провел с ним не один вечер, задавал вопросы, терпеливо выслушивал сбивчивые ответы, сам рассказывал внимательному собеседнику о вещах, про которые в Вайла’туне знали даже малые дети, но которым тот искренне изумлялся, постепенно становясь все грустнее и грустнее. Особенно сильное впечатление на него произвело то обстоятельство, что Локлану незнакомы такие странные названия, как «Англи» и «Ирланди». Судя по его словам, так называлась страна, откуда он был родом, а также страна, где жили люди, подобные шеважа, такие же рыжие, правда, не такие дикие. Когда Локлан попытался уточнить, где же эти страны расположены и на всякий случай вывел гостя на свою обзорную площадку, тот растерялся и пришел еще в большее уныние. Он не узнавал ничего из того, что открывалось с высоты замка, и лишь подавленно молчал, когда Локлан спрашивал, каким же образом ему удалось попасть в Торлон, страну вабонов, если он не знает, в каком направлении лежит его собственная Англи.
Позже выяснились еще более странные обстоятельства. Вил начал плести что-то о своей смерти и глупых родичах, которые, решив, что он умер, взяли и недолго думая закопали его в ящике под землю. Вабоны хоронили покойников как есть, без всяких ящиков, разве что тех, которые умерли своей смертью, закапывали лежа, чтобы не растревожить их сон, а погибших на поле брани — сидя или стоя, как правило, с оружием в руках, чтобы в случае необходимости отразить нападение убитых ими в прежней жизни противников. Каким образом оказалось, что Вил умер, а теперь жив-здоров, было неясно, похоже, самому рассказчику.
Локлан терпеливо выслушивал его сбивчивые истории лишь потому, что в одном не могло быть сомнений — именно Вил, каким бы чудным и сумасбродным он ни казался, принес на заставу замечательные доказательства героической гибели Дули, предка рода Локлана. Даже сомневавшийся всегда и во всем Ракли при виде заветного меча со знаменитой надписью «Охрани да укрепи», сделанной сказочным мастером железных дел, кузнецом Эшем, пришел в восхищение и не раздумывая объявил кольчугу, шлем и меч истинными и священными. Более того, вскоре Локлану удалось выяснить у Вила, что тот обнаружил в Мертвом болоте не только эти вещи, но и скелет великого воина, причем в полном облачении, и просто поленился захватить с собой все остальное. Щита и копья, правда, он как будто не видел. Тем самым Вил выдал себя как человека и в самом деле совершенно непричастного к традициям вабонов, не знающего их сказаний и не чтящего их истории. Да он этого и не скрывал, с откровенным интересом удивляясь многим вещам, представлявшимся Локлану более чем заурядными.
Пожалуй, единственное, что удивило Локлана неприятно и что не давало покоя, было то неподдельное равнодушие, с каким Вил вступил в стены замка. На прямой вопрос, неужели он не поражен его мощью и размерами, гость с примечательной непосредственностью заметил, что, мол, «у нас в Англи замки встречаются сплошь и рядом, хотя, конечно, таких красивых мало». Его удивил разве что светлый цвет стен и башен. По его словам, в Англи, где бы она ни была, замки строят темные и мрачные, а светлый камень отдают… тут он перечислил названия построек, неизвестных Локлану, нечто вроде «сборов» или «заборов». Зачем расходовать на заборы столь драгоценный материал, Локлан не понял, однако решил переспросить в следующий раз.
Он потрепал спящего по плечу.
Вил открыл глаза и чуть не упал, потеряв равновесие. Вид он имел заспанный и растерянный, но пытался улыбнуться.
— Почему ты не у себя? — поинтересовался Локлан. — Не понравилась кровать?
— Кровать хорош. Чисто ложе. — Вил даже руками всплеснул. — Смотреть хотел на улица. Надо дом искать. Идти надо.
— Куда же ты отсюда пойдешь? Или не слышал, что творится? Шеважа в лесу, нас, говорят, обложили со всех сторон. Сперва с ними совладаем, дорогу расчистим, а там уж можно будет и о доме твоем подумать.
— Лихие люди всюду есть, — махнул рукой Вил, косясь на кожаную сумку Локлана, из которой торчал батон колбасы. Было непонятно, называет ли он «лихими» шеважа или рассчитывает на смелость своих новых друзей. — Завтрак?
— Это не мне. — Локлан замялся, вовсе не собираясь откровенничать с посторонним. — Если проголодался, могу угостить. А то сам на кухню сходи, что найдешь — твое.

Уил не понял, чего от него хотят.
Этот Локлан говорил приветливо, медленно и разборчиво, но в словах его то и дело слышался какой-то подвох. Так что Уил предпочитал не переспрашивать, а молчаливо соглашаться. Увидев, куда его привели из лесной чащи, всех этих закованных в броню пеших и конных рыцарей, большой город у подножия утеса и неприступный замок на его вершине, он с огромным трудом скрыл от посторонних глаз охвативший его трепет, точнее, страх, и теперь все больше помалкивал, опасаясь сболтнуть лишнего. На всякий случай, правда, он сделал вид, будто на родине лицезрел подобную каменную мощь чуть ли не каждый день, однако, похоже, ему не слишком поверили.
Здешние люди вообще выглядели недоверчивыми и подозрительными. В комнату, которую ему отвели в этой башне, сразу же нагрянуло несколько слуг, пожелавших не столько помочь ему обустроиться, сколько поглазеть на нового жильца. Среди них было несколько довольно миловидных девушек, однако взгляды их показались ему чересчур заинтересованными, чтобы ответить им вежливым отказом или ничего не значащей улыбкой. Одним словом, оказавшись в центре внимания, он с непривычки так растерялся, что наверняка произвел на всю честную компанию впечатление заносчивого барчука, каковым отродясь не был даже в наиболее удачные с точки зрения торговли годы. Деньги у него водились всегда, пусть и не столько, чтобы ему оказывали такой почет, как здесь, но достаточно для того, чтобы превратить кого-нибудь другого, менее совестливого, в самолюбивого выскочку и ловеласа. Он был верен своей Мэри тогда и не собирался изменять сейчас, пусть даже нынешнее его положение вызывало у него целую кучу вопросов к ней и ее семейству. Не без труда выпроводив слуг и служанок, он с любопытством осмотрел свое новое жилье, поклявшись, что не задержится в нем надолго. Однако прошло вот уже сколько дней, а он все еще пользуется гостеприимством странных хозяев и, страшно подумать, постепенно свыкается с подобной жизнью!
В Уинчестере их с Мэри дом стоял в общем-то неподалеку от замка градоначальника, всеми почитаемого графа Годвина, которого ему не раз приходилось видеть скачущим мимо их калитки впереди почетного эскорта с охоты или на охоту, но в самом замке он был лишь однажды, когда жене графа вздумалось облачить свою дворню в одинаковую одежду. Уил был приглашен на смотрины, привез с собой целый ворох ткани и так нервничал, надеясь получить заказ, что почти не смотрел по сторонам, а когда в последний момент графиня передумала, с позором удалился, ругая себя еще и за то, что ничего как следует не увидел. Ему всегда казалось, будто жизнь в замке необыкновенна и замечательна. Конечно, немудрено так решить, если проводишь все дни то на рынке, то на соседних овчарнях, выгадывая на мелочах из боязни проиграть по-крупному и мечтая так поставить дело, чтобы на тебя работали другие, а ты бы только и знал, что считал барыши да путешествовал. Например, в Лондон. А то и дальше, на собственном баркасе, через пролив, в далекую Францию, откуда, как говорят, давным-давно на острова переселились первые их обитатели. Чего только не рассказывают умные люди!
И вот он словно очутился в ярчайшем из своих снов: спит на мягком ложе, в отдельной келье, занавешенной старыми гобеленами, ест досыта с серебряной посуды, отказывается от хорошеньких служанок и целыми днями ничего не делает, считая ворон на башенных зубцах да ведя пустые беседы с сыном местного графа, который только посмеивается, когда слышит названия перечисляемых Уилом стран и народов. И при этом у него нет сил радоваться жизни, его гнетет совесть и обуревает тоска по дому, а открывающаяся за узким окном живописная картина со стремительной рекой под отвесным утесом и цепью гор у самого горизонта неумолимо зовет бросить все и отправиться дальше, на поиски невесть как покинутой родины. Он до сих пор не открыл этого своего желания никому из здешних обитателей. Может быть, сейчас как раз подходящий случай?
— Локлан, скажи, я считаюсь в вашем городе пленником или гостем?
— Как ты говорил? «Гостем»? Ах да, да, понятно, нет, не пленником, не совсем, да.
Вот заладил! Так пленником или нет? Слова вроде бы знакомые, а смысл ускользает. Хорошо хоть, что этого всегда можно переспросить. Его отец выражается еще сумбурнее и считает, что все обязаны его понимать. Попробуем спросить попроще:
— Локлан, я могу уйти, если захочу?
— Куда ты идти?
— Домой, в Англию. Я же тебе рассказывал. У меня там осталась жена и полсарая нераспроданных тюков с бурелью. Не знаю, как для вас, а для меня это большие деньги.

Опять он про свои домашние заботы! Как вдолбить в его лысую голову, что сейчас не лучшее время шляться по лесам? Что вокруг враги, а впереди и того хуже — зима. Или он думает, будто сумеет добраться до дома раньше нее? В таком случае его жилище должно находиться где-то на землях вабонов, а любому ребенку ясно, что это невозможно. Шеважа не строят замков. Они даже едва ли знают это слово. Тогда как Вил, ехавший в седле бок о бок с ним, при виде Вайла’туна привстал в стременах и безошибочно назвал замок «замком». Разве что ударение неправильно поставил. Нет, пускай многие не верят ему и за глаза называют сказочником, он, Локлан, склонен думать, что Вил не так прост, как кажется, и что где-то, хотя бы за тридевять земель, хоть за Бехемой, хоть за горами, стоят в чужих землях такие же замки, и он, Вил, видел их. А если так, если он верит в то, что сможет найти к ним дорогу, непростительной глупостью со стороны Локлана будет отпускать его восвояси, не использовав этой нежданно подвернувшейся возможности раз и навсегда превзойти отца и со временем, кто знает, сделаться властелином не только Вайла’туна и Торлона, но и неведомых до сих пор земель.
— Тебе здесь разве плохо? — Локлан заглянул в серые глаза собеседника, будто надеясь увидеть в них то, что видел и о чем думал тот. Глаза смотрели прямо перед собой, не замечая Локлана, сквозь него. — Если хочешь, мы бы, наверное, смогли подыскать тебе хорошую жену. Или ты женат?
Вил пожал плечами, посмотрел на свои руки и оглянулся на узкий проем окна. Локлан повторил вопрос.
— Да, есть жена, — кивнул Вил. — Мэри зовут. Добрый жена, — и, подумав: — Был добрый. Щас не знаю я. Кто гроб делал, кто клал, зачем клал? Ничего не знаю.
— Тогда тем более нужно новую найти! Судя по всему, ты немного от этой перемены потеряешь. А торговцы у нас на хорошем счету. Будешь в своем доме жить. А можешь у меня тут остаться. В замке понадежнее будет. — Локлан вспомнил, что назавтра у них с отцом назначена встреча с Хейзитом. Интересно, что тот придумал? — Посуди сам, куда тебе спешить, когда скоро зима? У тебя дома бывает зима? Снег?
— Да, холод, лед, скот гибнет, плохо.
— Вот видишь, а у нас скот не гибнет. Мерзнет — это да, но зим мы давно уже не боимся. Да и на заставах, как ни странно, обычно спокойнее делается. Шеважа от снега и холода по своим берлогам прячутся, носа не показывают.
— Значит, спокойно? — сделал из услышанного собственный вывод Вил. — Можно уходить?
— Если бы ты знал, куда, то, наверное, да, — уклончиво согласился Локлан. — Но поскольку ни ты, ни я не знаем, где твоя Англи, я не могу послать с тобой своих людей, а без провожатых ты в наших местах точно погибнешь. Зимой многое по-другому.
— Да, и звезды тут другие, — кивнул Вил. — И луна другая. Все другое.
— Ну вот видишь. — Локлан похлопал его по плечу, призывая успокоиться и не тратить зря время. — Давай завтра об этом поговорим. Иди-ка лучше спать.
Вил как будто согласился, но, поднявшись было на несколько ступенек, остановился, повернулся к Локлану и, указав на его сумку, заметил:
— Надо кухня. Кухня можно?
— Разумеется. Я же давно предлагал. Сходи подкрепись. Только по замку потом не шатайся, сразу к себе иди. А то стражники теперь на боевом посту, нервничают, еще, того гляди, не за того тебя примут. И не увлекайся вином.
Вил, вероятно, поняв из сказанного не больше, чем ему хотелось, махнул рукой и стал спускаться по лестнице. Локлан продолжил путь наверх, с каждым новым шагом теряя недавнюю уверенность.
Вила он хотя бы через слово, но понимал. Рыжую воительницу он, сколько ни старался, не понимал вообще. Ее язык был словно отголоском языка вабонов, отраженным многочисленным эхом и вернувшимся в неузнаваемом виде: грубым, шипящим и свистящим, временами схожим с клекотом птицы, резким и неуловимым. Когда она не скрывала слез и говорила, всхлипывая через каждое слово, ее речь напоминала тихую дождевую капель по листьям, под которыми шипит выводок змей. Когда же верх над отчаянием в ней брала ненависть, ее слова превращались в град камней, чиркающих по стене и высекающих искры.
Перед тем как войти к себе в спальню, он допустил предательскую мысль: не послать ли за Фредой. Нет, та могла помочь, но могла и помешать. Тем более что он не собирается тратить время на разговоры, а хочет лишь накормить пленницу.
Так он думал, пока зажигал свечи в изголовье своей постели и шарил под рубахой, отыскивая ключ от чулана. Однако когда потянул на себя за щеколду позвякивающую железной ручкой дверь и, придерживая кожаную сумку с провизией, шагнул в темное, с виду необитаемое пространство, его охватил непередаваемый и необъяснимый трепет.
В ноздри ударил спертый запах лишенного окон помещения, перемешанный с запахом человеческой плоти. Чужой плоти. Ее плоти.
Это не было ароматом, приятно щекочущим обоняние, как неоднократно случалось с ним прежде, в объятиях нежных женских рук, когда, казалось, само тело сиюминутной возлюбленной источает едва уловимые токи, умело сдобренные травяными отварами и всевозможными медовыми притираниями, что сопровождают купальные обычаи особо внимательно относящихся к своей внешности вабонских дев. Не было это и вульгарным запахом продажной любви, подобным тому, какой он вдыхал в пору не столь уж давно закончившейся юности, когда сопровождал в нескольких лесных рейдах отца и по примеру старших дважды воспользовался услугами чудом допущенных в поход хорен.
Это был запах ярости, страха и желания одновременно. Запах пота, холода, влажной от слез кожи, безрассудно пролитой крови, высохшей мочи и несвежего дыхания.
Локлан растерянно застыл на пороге, пристально вглядываясь во мрак чулана.
Она была там, бессильно раскинувшаяся на полу, с прикованной к полу ногой, озверевшая от одиночества и голода. Он не видел ее, но слишком хорошо представлял себе. Копна рыжих волос превратилась в бесформенное бурое месиво. Некогда красивое лицо осунулось, еще резче выступили высокие скулы, а глаза стали еще больше и еще выразительнее. Искусанные до крови губы, по-прежнему манящие к поцелую. Изодранная в клочки одежда, которую она с боем отказывалась заменить на более скромную и пристойную для роли пленницы замка. В кровь исцарапанные о каменный пол пальцы. Ноги, голые, длинные, все в синяках и кровоподтеках, не говоря уж о грязной перевязке на бедре, под которой заживала рана от арбалетной стрелы.
Наконец Локлан ступил внутрь и поднял над головой свечу.
Так и есть. Сана лежала на спине, головой к двери, неподвижно, словно мертвая, разметав в стороны руки, и только колыхание слишком полной для столь хрупкого тела груди свидетельствовало о том, что она все еще жива. Даже если она не спала и уловила появление Локлана, поза ее не изменилась. «Она словно ждет смерти, — подумал Локлан, — и ей безразлично, откуда и когда та снизойдет к ней и заберет из этих мучительных оков».
— Я принес тебе еды, — с порога объявил он, втыкая свечу в железный подсвечник на стене чулана.
В ее мерцающем свете распростертая на полу девушка как будто извивалась, приглашая разделить с ней это странное ложе.
Локлан открыл сумку и переложил ее содержимое на коврик, находящийся в пределах досягаемости пленницы. Глиняную же бутыль с вином откупорил и, присев на корточки, наклонил горлышком над сомкнутыми губами девушки. Он не знал наверняка, спит она или следит за его действиями. Глаза ее были закрыты, движения под опущенными веками не прослеживалось.
Первые же капли влаги заставили запекшиеся губы приоткрыться, после чего Сана принялась жадно глотать вино до тех пор, пока не захлебнулась. Закашлявшись, она только сейчас открыла глаза, покосилась на того, чьи руки сжимали полупустую бутыль и одним рывком перекатилась на живот.
Локлан отпрянул, ожидая нападения, но у девушки хватило сил лишь на то, чтобы приподняться на локтях и оскалить зубы.
— Вон я положил тебе. Ешь. — Он отошел подальше, насколько позволяло узкое пространство чулана, предоставляя пленнице свободу выбора. — Думаю, тебе понравится не только колбаса. Нужно есть. Зачем морить себя голодом? А потом мы смоем с тебя грязь, и ты снова станешь похожа на человека.
Он не слишком отчетливо представлял себе, каким образом ему удастся заставить ее вымыться и при этом остаться в живых, однако мысль о бочке с мыльной водой и сидящей в ней девушке придала ему решимости.
— Ну давай, жри, что тебе дают, и не вороти нос, хорена! — внезапно повысил он голос, испытав при этом прилив сладкого отвращения не то к ней, не то к себе.
То ли окрик подействовал на девушку, то ли выпитое натощак вино — неизвестно. Но помутневший взгляд ее упал на коврик, и она молча поползла к нему, подтягиваясь на локтях и издавая какие-то горловые звуки, мало похожие даже на слова ее языка. Пока она ползла по полу эти жалкие шаг или два, Локлан лишний раз смог удостовериться в том, что тело ее, хотя и хрупкое да еще ослабленное голодом, хорошо развито, руки и ноги играют мускулами, каких не встретишь ни у одной здешней женщины, а тяжело покачивающаяся под рваной во многих местах безрукавкой из вывернутой внутрь мехом шкуры грудь вызывает чувства, которые едва ли достоин испытывать потомок Дули к своей беспомощной пленнице. Тем не менее сознание ее беспомощности только еще сильнее ударило хмельной волной ему в голову, как будто вино из бутыли выпила только что не она, а он сам.
Не успела девушка дотянуться до коврика, как Локлан нагнулся и ловко убрал его, оттянув подальше от ее грязных, дрожащих пальцев.
Девушка зарычала.
Локлан отпустил край коврика и стал наблюдать, что она предпримет дальше, согласится ли на эту унизительную игру или гордо отвернется от принесенных угощений и будет дальше морить себя голодом.
Сана, похоже, забыла про гордость. Не отрывая глаз от пола, она поползла следом за ковриком и ползла до тех пор, пока натянувшаяся на ноге цепь не заставила ее несколько раз дернуться и остановиться.
— Если хочешь получить эту еду, тебе придется слушаться меня, хорена, — сказал Локлан, снова садясь на корточки и наблюдая за искаженным ненавистью лицом пленницы. — А для этого тебе придется понимать, что тебе говорят: я не намерен ради этого учить твой дикарский язык.
Она как-то странно посмотрела на него, маска ненависти сменилась гримасой боли, и девушка неуверенно, но совершенно отчетливо произнесла:
— Сана хочет есть…
— Я знал, что ты прекрасно меня понимаешь! — Локлан вскочил на ноги и с восторгом уставился на распростертое перед ним тело. — Вы все прекрасно нас понимаете и только делаете вид, будто у вас свой собственный язык! Мерзкие шеважа! Водить меня за нос вздумала! Ишь ты! Думала, я с тобой играть намерен? Ты у меня еще не так разговоришься, хорена!
— Дай есть…
Он ногой пододвинул к ней коврик. Девушка набросилась на разложенное на нем скудное угощение и проглотила все, почти не жуя. Перевалившись на бок, громко рыгнула и потянулась к бутыли. Локлан было снова опередил ее, собираясь продолжить эту спонтанно начатую забаву, однако почувствовал на щиколотке цепкую хватку сильных пальцев: девушка держала его за ногу и не собиралась выпускать.
— Дай пить!
Он протянул ей бутыль. Она отпустила его ногу и снова приникла губами к узкому горлышку. Вино потекло по ее дрожащему подбородку, по шее, оставляя грязный след, в глубокую ложбинку на груди, от которой Локлан не мог оторвать взгляда.
Допив вино до последней капли, девушка ошалевшими глазами посмотрела снизу вверх на выжидательно застывшего над ней мучителя, еще раз смачно срыгнула, расхохоталась и, позванивая цепью, отползла к стене. Там она свернулась калачиком, прикрыла веки, потянула носом и расслабилась. Раздосадованный подобным поворотом дел, Локлан приблизился к ней и потрогал мыском ботинка голову девушки. Пленница пробормотала сквозь сон что-то невнятное и осталась лежать, подложив под ухо обе ладони.
Чего он ожидал? Выпить бутылку вина и не опьянеть настолько, чтобы забыть, где находишься! Пожалуй, этого не удалось бы и ему самому. К тому же она перед этим ничего не ела почти два дня. Тэвил! Ему всегда претило общество пьяных женщин. Ему становилось их жалко, и он понятия не имел, как к ним подступиться, пока они не протрезвеют. Женщины в Вайла’туне пили мало, а те, что позволяли себе лишку, делали это либо от отчаяния, либо с умыслом. Считалось, что женщина, пьющая в присутствии мужчин, одновременно доверяет им и согласна на продолжение с ними отношений более откровенного характера, нежели ничего не значащий разговор или даже мимолетный поцелуй или рукопожатие. Он же предпочитал иметь дело с ничего не подозревающими девушками, которым можно шепнуть на ушко что-нибудь эдакое и потребовать решения прямо сейчас, на месте, не перекладывая ответственность на вино с его непредсказуемым воздействием или на пиво, от которого самое нежное любовное свидание может в любой момент оборваться непреодолимым желанием срочно справить нужду.
Сейчас она лежала у его ног, спящая и доступная, но пьяная и с ног до головы перепачканная пылью.
Локлан почувствовал, что возбуждается.
Ведь он может сделать с ней все, что ему взбредет в голову. А ему так многого хочется! Хочется так, как никогда не хотелось прежде, даже с той кареглазой девушкой с соломенными волосами, по имени, кажется, Шелта, что легко уступила его нежным домогательствам на прошлом празднике весны и образ которой он долгое время хранил в памяти, так и не решившись продолжить эту спонтанно возникшую связь. Хранил до тех пор, пока верный Олак не донес, что она замужем и ждет ребенка. Он даже показал Локлану ее мужа, который служил на заставе Граки дозорным и погиб от первой же стрелы атаковавших заставу шеважа. Почему он вспомнил про него? Наверное, потому, что у парня, лежавшего во рву со стрелой в груди, была такая же рыжая шевелюра, как у этой вражеской лгуньи.
Выходит, она знает их язык! Стоило морить ее голодом, чтобы выяснить это. Откуда? Кто научил ее? Или же на самом деле все шеважа способны понимать речь вабонов? Может быть, не так уж далеки от истины те древние легенды, нелюбимые, если не сказать запрещенные в Вайла’туне, в которых дикари Пограничья предстают дальними сородичами вабонов, однажды утратившими веру и превратившимися в лесных изгоев, а потом и в злейших врагов? Он, Локлан, никогда раньше не разделял этих крамольных взглядов, но разве не получил он только что косвенного доказательства их обоснованности? Уже одного этого будет вполне достаточно, чтобы отец одобрил его решение не предавать пленницу казни, а выведать у нее все возможные подробности планов шеважа и тем самым попытаться предотвратить надвигающуюся катастрофу. Ибо Локлан верил в то, что отказывался понимать Ракли: воевать с дикарями по старинке, за счет одной только силы оружия и воинской дисциплины больше не удастся. Какими бы доблестными ни были герои вабонов, чьи культы проповедуются буквально на каждом углу, воодушевляя и зовя на подвиги их потомков, с тех пор мир изменился, и нужно искать новые пути, которыми новые герои прошли бы к новым сокрушительным победам над растущим и крепнущим врагом. И если не найти этих путей вовремя, казавшееся еще вчера невероятным может произойти уже завтра: полчища шеважа покинут чащи Пограничья и хлынут второй Бехемой на застывший в ужасе Вайла’тун, неготовый сопротивляться этому живому наводнению.
Он нагнулся над пленницей и повернул к себе ее лицо. Жест, за который в прошлый раз он заработал звонкую пощечину. Сегодня он дался ему без труда. Девушка даже не открыла глаз. Она крепко спала пьяным сном и не догадывалась о том, что с ней происходит. Было бы жалко упустить столь удобный момент.
Сгорая от едва сдерживаемого возбуждения, Локлан провел ладонью по красивому, несмотря на разводы грязи, лицу, по тонкой шее, по голому, исцарапанному плечу, наконец, по груди, все еще надежно скрытой шкурой, и попытался непослушными пальцами развязать тесемки безрукавки. У него почти получилось, и он уже предвкушал чудо, которое увидит, когда проделает эту нехитрую операцию, много раз блестяще удававшуюся ему прежде, до конца, когда почувствовал подозрительный укол в шею и только сейчас заметил, что раскосые глаза с поразительно длинными ресницами пристально смотрят на него, а губы сложены в насмешливую улыбку.
— Шевельнись, и будешь убит…
Он не поверил, что это происходит с ним в действительности, но попытка двинуть рукой привела к режущей боли в шее.
Скосив взгляд, Локлан издал стон отчаяния. Если любовь сродни глупости, то он оказался глуп вдвойне.
Пока он, погрузившись в сладострастные мечты, возился с одеждой пленницы, та незаметно вынула из ножен его собственный кинжал и теперь держала так, что любое неосторожное движение Локлана только помогло бы ей пронзить ему горло. Свободной рукой она торопливо расстегивала пряжку его пояса, освобождая от основного оружия — меча. Можно было бы, конечно, испытать ее ловкость и постараться перехватить кинжал, но что-то в ее твердом взгляде говорило: не надо.
Покрывшись в одно мгновение холодным потом, Локлан позволил пленнице обезоружить себя. Судорожно соображая, что же предпринять, он удивился еще больше, заметив в глазах девушки смешливые искорки и услышав:
— Илюли боится. Сана побеждает илюли. Сана может убивать.
В голосе ее звучало торжество ребенка, в потешной схватке взявшего верх над взрослым.
Они застыли, глядя друг на друга.
Теперь во взгляде девушки читался интерес и нетерпеливое ожидание. «Что он предпримет в следующий момент?» Она сделала все, что могла, и тоже оказалась в тупике, вывести из которого ее могло только его подчинение, спокойствие или безрассудство. Но она не убила его сразу, и это тоже кое-что да значило. Скорее всего, она просто поняла, что это убийство не освободит ее от цепи и неминуемо приведет к собственной гибели. Зато их нынешнее положение замечательно способствует равным переговорам. Вот только о чем просить и на чем настаивать?
— Сана, я принес тебе еды и питья и не хотел причинять вреда. Если бы хотел, то давно бы причинил.
Нет, это должно было прозвучать вовсе не так. Сейчас это похоже на просьбу о помиловании.
— Без меня ты не получишь свободу. Опусти нож и отдай мне меч, пока не стало слишком поздно…
— Сана знает. Если Сана не убивает илюли сразу, потом трудно.
— Отдай мне оружие, и я не трону тебя. Клянусь. Если ты обещаешь, что не убежишь, я велю снять с тебя цепь. Ты расскажешь мне о том, что я хочу знать, а потом я отпущу тебя к твоим родичам.
— У Саны нет, куда идти. Сана одна. Илюли убили Ноджа. Сана не верит илюли.
— Мне жаль, Сана. Но я не убивал твоего отца. Вы первыми напали на нашу заставу. Мы защищались. Мою мать тоже убили шеважа. — Если ложь во спасение, почему бы не соврать? — Однако я не хочу мстить за нее тебе. Я только хочу поговорить с тобой. Тем более сейчас, когда узнал, что ты понимаешь наш язык. Отдай мне оружие и давай хотя бы на время забудем, кто мы.
Подобная беседа с клинком у кровоточащего горла выглядела бы по меньшей мере забавно, если бы не происходила в действительности. Пленница смотрела на него, не отрываясь, словно вдумываясь в услышанное и решая, как поступить дальше.
— Сана не забывает, — произнесла она наконец одними губами. — Сана хочет верить илюли. Сана устала.
— Я вижу, что ты устала. Я и сам устал. Ты можешь мне верить. Я до сих пор не казнил тебя, хотя мой отец хотел. Я принес тебе еды, чтобы ты не умерла.
— И это? — Она подняла ногу и звякнула цепью.
— Я освобожу тебя, если ты разрешишь мне уйти и раздобыть ключ. У меня нет от нее ключа. Ты понимаешь?
Он скорее почувствовал, чем увидел, как она опустила руку с кинжалом.
— Илюли уходит. Илюли возвращается. Сана свободна.
Не до конца веря в свою победу и избавление, Локлан осторожно поднялся с пола. Пленница поднялась вслед за ним, повторяя каждое его движение и держа кинжал и меч на изготовку. Встала пошатываясь. Вероятно, выпитое вино все еще бродило у нее в крови. Высокая. Стройная. И смертельно опасная.
Он начал медленно отступать от нее.
Сана следила, не двигаясь с места.
Он уперся спиной в косяк и понял, что отошел на безопасное расстояние. Здесь она даже при желании не достанет его мечом. Но в руке у нее по-прежнему был кинжал, которым она поигрывала, держа за лезвие, а шеважа славились своим умением не только стрелять из луков, но и метать в противника все, что летает, — от ножа и топора до острых шишек.
— Я не могу позволить тебе оставить оружие. Брось его мне.
— Сана не убивает себя. Иди.
Об этом он не подумал. А ведь она действительно, того и гляди, обретет долгожданную свободу, просто сведя счеты с жизнью. И оставит его в дураках. По крайней мере, что-то подсказывало ему, что другую такую женщину он едва ли когда-нибудь найдет, будь то среди шеважа или даже среди вабонок.
Повернувшись к пленнице спиной, за что в другой раз сам бы отчитал любого виггера, он открыл дверь чулана и вышел в спальню.
На разобранной кровати сидела, поджав под себя ноги, длинноволосая пухленькая служанка, пришедшая сюда, по обыкновению, и теперь с ужасом взиравшая ему за спину. На ней была тонкая рубаха, под которой, как он знал, ничего нет.
Локлан резко захлопнул за собой дверь и с раздражением отмахнулся от девушки. Та поспешно соскочила с кровати и опрометью выбежала из спальни. «Едва ли она поднимет тревогу, — подумал Локлан, провожая взглядом ее босые пятки. — А вот то, что служанки заходят к нему, когда им вздумается, плохой знак. Нужно распорядиться, чтобы Олак занялся их воспитанием».
— Олак!
Слуга появился не сразу, давая понять, что не дежурил под дверью. По-прежнему в кольчуге и с длинным кинжалом за поясом. Остановился на пороге, ожидая указаний.
— Олак, я совершил большую глупость. — Сосредоточенное лицо слушателя не выдало удивления. — В чулане закрыта моя пленница. Только теперь она вооружена моим оружием и требует, чтобы я снял с нее цепь.
— Она заговорила? — Бровь Олака поднялась.
— Да, хотя сейчас не это главное. Как ни странно, мне хочется ей верить.
— Женщинам нельзя верить.
— Знаю. Но иногда очень хочется. Нужно ее разоружить и попробовать освободить. Мне удалось заставить ее поесть и даже выпить бутылку вина, и мне кажется, что она благодарна.
— Настолько, что проткнула вам шею?
Локлан потрогал рану и взглянул на окровавленные пальцы.
— В этом я сам виноват. Не смог сразу найти общий язык и договориться. Ключ у тебя?
— Не думаю, что вы приняли правильное решение. На вашем месте я бы…
— Ты едва ли когда окажешься на моем месте, Олак. Давай лучше примем все необходимые меры безопасности, выполним ее условие и посмотрим, что из этого получится.
— Сначала нужно отобрать у нее оружие. Полагаю, с живым шеважа это проделать невозможно. Разрешите мне сходить за подкреплением?
— Если ты испугался ее, дай ключ мне, я сам все сделаю! А ты пока можешь заняться служанками, которых я уже устал обнаруживать у себя в спальне в самое неподходящее время. Устрой им хорошую порку, как умеешь, и пригрози, что в следующий раз та, кто ослушается, будет отправлена домой, к родителям, без денег и содержания.
Олак молча отцепил от пояса ключ, неохотно вручил его Локлану, демонстративно спрятал в складках длинной одежды кинжал и, не оглядываясь, вышел. Вскоре из коридора донесся жалобный плач — это разбуженные служанки бежали вниз по главной лестнице башни в предвкушении неминуемого наказания как за свои, так и за чужие проступки.
Локлан повертел в руке ключ. Неужели он боится этой ловкой, но слабой воительницы? Неужели он не чувствует в себе сил в одиночку обезоружить ее, покорить, заставить подчиниться своей воле? Или зародившееся желание играет с ним злую шутку, сбивая с мысли и не давая сосредоточиться на единственно верном решении?
Он приоткрыл дверь чулана.
Сана стояла там, где он ее оставил, возле стены, с мечом наперевес и кинжалом в откинутой в замахе руке. На таком расстоянии хозяйкой положения оставалась она. Чтобы лишить ее превосходства, нужно было приблизиться к ней.
Локлан показал девушке ключ. Она едва заметно кивнула, не меняя позы. Тогда он медленно пошел ей навстречу, стараясь не обращать внимания на два нацеленных на него клинка и две не менее выразительные выпуклости, вздымающиеся под безрукавкой.
Подойдя настолько близко, что мог почувствовать ее прерывистое дыхание, он опустился на одно колено и склонился к закованной в железное кольцо щиколотке. Сейчас она могла бы беспрепятственно вонзить ему меч между лопатками и освободиться самостоятельно. Однако она этого не делала. Ключ послушно провернулся в скважине, и кольцо распалось на две скобы. Только на коже остался круглый след.
Не успела наблюдавшая за его действиями пленница выпрямиться, как Локлан, воспользовавшись ее любопытством и радостным замешательством, резко выбросил вверх сжатую в кулак руку и нанес девушке сокрушительный удар в подбородок. Сана как подкошенная рухнула прямо на него, выронив оба клинка, торжествующе зазвеневших по камням пола.
Подобный удар сделал бы честь любому виггеру. Локлан научился ему у Роджеса. Палач пользовался им в тех редких случаях, когда его жертва осмеливалась оказать сопротивление. Он лишал человека сознания на довольно длительное время и не оставлял следов. Но силу удара приходилось тщательно соизмерять, поскольку ее избыток мог привести к тому, что затылок запрокинется слишком резко, позвонки зайдут один за другой, и шея сломается, что в лучшем случае приводило к параличу на всю оставшуюся жизнь, а в худшем — к моментальной смерти.
Выбравшись из-под груза бездыханного тела, Локлан перевернул девушку на спину, подцепил под мышки и выволок из чулана в спальню. Сперва он хотел уложить ее на свою кровать, но побрезговал и оставил лежать на полу. Сев рядом, внимательно осмотрел бледное лицо, пощупал едва различимый биение пульс на шее, провел все еще испачканными собственной кровью пальцами вдоль позвоночника, убеждаясь, что все кости на месте, вытянул плети безжизненных рук вдоль тела и принялся развязывать тесемки безрукавки. Пальцы не слушались. Тогда он вернулся в чулан, подобрал кинжал, на всякий случай не тронув меча, и, нагнувшись над неподвижной пленницей, больше похожей сейчас на огромную куклу, чем на живого человека, несколькими точными взмахами распорол на ней одежду.
Стараясь не смотреть на то, что получилось, и отвлекая себя мыслями о грязи, которую ему еще только предстояло смыть, Локлан отошел к большой купальной кадке, обычно доверху наполненной водой. Так и оказалось: служанки заранее приготовили для него ванну, заполнив кадку до половины и расставив несколько ведер с водой и миски с целебными травами на деревянной лавке поодаль. Хорошо же он отблагодарил их за исполнительность: жалобные крики несчастных до сих пор слышались из подвальных помещений.
В сундуке у окна Локлан отыскал моток прочной веревки. Отрезав два куска в локоть длиной каждый, он одним туго связал щиколотки девушки, а другим — запястья сложенных под грудью рук. Теперь, даже очнувшись после удара, она бы не могла ни причинить ему вред, ни обратиться в бегство. Все, на что она была бы способна, — это ругать своего мучителя и покорно следить за его действиями.
Собственно, мучителем Локлан себя вовсе не считал. Напротив, он рассуждал, что оказывает чужеземке высочайшую честь тем, что не без труда усаживает ее в кадку, подливает в воду целебных снадобий и принимается мыть и тереть жесткой мочалкой, как слуга — любимую госпожу.
Над поверхностью оставалась лишь ее взъерошенная голова, так что он не видел, что именно моет в данный момент и лишь с блаженством ощущал под пальцами то упругую мягкость, то укромную ложбинку, то твердую мышцу бедра, то выступающую кость таза, то ровный рельеф тонких ребер. Потом он перешел к ее волосам и первым делом намочил их как следует из ковшика. Вода в кадке и ведрах была принесена из колодца и еще не успела нагреться, однако девушка ничего этого не замечала. Положив ее запрокинутую голову на край кадки, Локлан пальцами распутал волосы, кончики которых легли в лужицы на полу, и долго расчесывал их деревянным гребнем, удивляясь пышности, мягкости и цвету. Отложив гребень, он стал водить по ним ладонями, испытывая при этом давно забытое чувство неспешности и покоя.
Пленница застонала. Действие удара заканчивалось. Девушка приходила в себя. Локлан окатил ей лицо водой из ковшика. С восхищением пронаблюдал, как трепещут длинные ресницы и приподнимаются веки. Захотел поцеловать в губы, но счел непозволительной слабостью. В любое мгновение в спальню мог войти кто угодно, хоть тот же Олак с донесением об успешно выполненном поручении.
Первое, что она сказала, открыв глаза, было снова произнесено на ее чудном языке и показалось Локлану ругательством, хотя проговорила она это тихо, чуть слышно. Вероятно, она еще не осознала, где находится, и холодная вода была для нее лишь приятной прохладой.
И правда, подняв руки к лицу, она увидела, что связана, метнула взгляд на замершего в ожидании юношу, оскалилась, и стала рвать зубами веревки. Локлан сообразил, что недооценил ее гнева и решимости. Он попытался ей помешать, но был обрызган водой и укушен за палец. Нет, ему все же не стоило вести себя так опрометчиво. Хотел, видите ли, уединиться со своей пленной красавицей! Ну вот, теперь сам расхлебывай кашу, которую с такой безоглядностью заварил.
У девушки был настолько разъяренный вид, что, казалось, наставь он на ее сейчас меч или арбалет, она бы не прекратила извиваться и заламывать руки в тщетной — пока — надежде освободиться. Сама кадка грозила опрокинуться, так сидевшая в ней пленница металась и неистовствовала.
Локлан взирал на нее издалека, потирая палец, и буквально не знал, что ему делать. Не бить же ее еще раз. Тем более что второй такой расчетливый удар у него явно не получится.
В порыве негодования девушка встала было из воды, однако, увидев себя со стороны, поспешно плюхнулась обратно, подняв бурю брызг.
Локлан расхохотался, чем только еще сильнее раззадорил ее.
Похоже, он принял единственно верное в подобной ситуации решение: ничего не предпринимать и терпеливо ждать, когда буря уляжется.
Поначалу он даже опасался, что девушка от отчаяния захочет утопиться прямо в кадке, но та как будто забыла о подобной возможности избавления и продолжала молотить по воде связанными руками и поджимать ноги, чтобы не высовываться над поверхностью выше плеч.
— Ну красавица, побаловалась и будет с тебя! — сказал он через некоторое, довольно продолжительное время, за которое успел вдоволь натешиться зрелищем и вспомнить, что, в конце концов, он мужчина, имеющий дело с привлекательной, разъяренной, опасной, но все же девушкой.
Выбившись из сил, она наблюдала, как он подходит к кадке, наклоняется и вынимает деревянную затычку, расположенную у самого дна. Из дырки прямо на покатый пол хлынула струя воды. В мгновение ока образовавшаяся лужа стала стекать в сторону, к стене, где обнаружился желобок, по которому вода зажурчала в специально проделанное для подобных целей в полу отверстие. Куда вода девалась дальше, девушку не заинтересовало, поскольку в этот момент она заметила, что сидит в кадке, лишенная теперь всякого прикрытия.
— Вот уж не думал, что ты умеешь краснеть! — воскликнул Локлан, со смехом протягивая к ней руки, чтобы помочь выбраться.
Девушка отчаянно завизжала и попыталась снова его укусить. Не тут-то было. Локлан ловко зашел ей за спину, подхватил под мышки и в два счета вытащил через край кадки, которая угрожающе накренилась, однако почему-то не перевернулась.
— Если брякнешься на пол, — предупредил он, — придется тебя снова мыть.
Дотащив извивающуюся и упирающуюся девушку до постели, он бросил ее прямо на одеяло и, пока она поспешно поворачивалась к нему спиной и съеживалась калачиком, сорвал со стены чистое покрывало, которым сам пользовался после мытья, и набросил на нее. Она вздрогнула, осознав, что ее не тронули, а, напротив, помогли укрыться.
— У вабонов не принято применять к женщинам силу, — слукавил Локлан, останавливаясь в изножье постели и готовясь к любому выпаду. — Не знаю, что там наговорили тебе твои соплеменники, но предлагаю не верить им и испытать все самой. В том смысле, что испытывать тебе ничего не придется. Если не хочешь. То есть я хотел сказать, если будешь вести себя подобающим образом.
Сана лежала тихо, словно прислушиваясь к тону его голоса, и не шевелилась. Вероятно, приступ отчаяния благополучно закончился, разница между каменным холодом пола и мягкой кроватью сделала свое дело, и она впервые за последние дни обрела здравомыслие. А оно подсказывало, что наступают моменты, когда сопротивление, подстегиваемое слепой гордостью, бесполезно, потому что ты толком даже не знаешь, где находишься и уж тем более сколько вооруженных стражей тебя охраняют. Разумеется, ты можешь постараться распутать или перегрызть эти веревки, можешь усыпить бдительность — интересно, правда, как? — этого насмешливого юнца, мнящего себя победителем. Можешь снова завладеть оружием и броситься с мечом наперевес прочь из этого огромного дома, вниз по склону, через посты вражеских воинов, через мост, в гущу мелких домов, между которыми не так давно тебя везли сюда, но едва ли все это закончится иначе, чем бесславной гибелью вдали от Леса, где никто и никогда не услышит о твоей жертве. Нет, это хоть и выход, но вряд ли лучший.
Локлану показалось, будто он читает мысли своей присмиревшей пленницы. Она больше не будет оказывать сопротивления. Во всяком случае, до тех пор, пока не будет хотя бы отчасти уверена в том, что имеет преимущество. А он постарается, чтобы этого не произошло. Никогда. Ради нее же самой, хотя она об этом и не догадывается.
Взгляд его упал на окно, за узкой прорезью которого уже розовел рассвет.
— Скоро утро, — сказал он, направляясь к чулану. — Под утро сон самый крепкий. Поспи, наберись сил, а днем я снова загляну к тебе, и тогда мы попробуем договориться. А что пришлось ударить, извини.
Оглядываясь через плечо на неподвижную горку под покрывалом, он подобрал с пола меч, сунул его обратно в ножны, проверил, на месте ли кинжал, и на всякий случай тщательно осмотрел спальню. Все вроде бы в порядке, ничего колющего или режущего как будто не осталось. Даже деревянный гребень, теплый от прикосновений к ее волосам, он сунул за пазуху.
— Веревки еще никому не мешали спать, — заметил Локлан, проходя мимо кровати. — Подумай о том, сколько раз только за это утро я мог бы тебя убить и не сделал этого. Пока ты со мной, ты в безопасности.
Он вышел из покоев, плотно закрыл за собой дверь и два раза повернул в замочной скважине ключ. Прислушался. Дверь была толстой, и даже если бы девушка сейчас подняла крик, он вряд ли услышал бы что-нибудь, кроме приглушенного стона. Но Локлан не слышал ничего и счел это верным признаком того, что пленница успокоилась, а может быть, и заснула. Как бы то ни было, сейчас он был готов позволить себе расслабиться и встретить рассвет пусть и не с самой светлой головой, но зато с приятным ощущением исполненного долга.
Девушка заговорила.
Рано или поздно он выспросит у нее все, что может помочь его народу победить презренных шеважа. И отец не пожалеет о том, что не отдал приказа казнить ее в каркере, во внутреннем дворе замка или на ристалище у его подножия в качестве мишени для арбалетчиков.
И еще он увидел ее такой, какая она есть. Сильная, мускулистая, с крепкими ногами, широкими плечами и хорошо развитой грудной клеткой, развитой во всех отношениях, при этом женственная и хрупкая, а порой, как сейчас, например, даже беззащитная. Как было бы замечательно, если бы когда-нибудь она перестала смотреть на него из-под насупленных бровей с такой ненавистью и отвращением! Каким счастливым ощутил бы он себя, будь она не шеважа, а хотя бы просто чужеземка, вроде Вила, неизвестно откуда пришедшая и неизвестно куда и зачем стремящаяся! Или если бы в одночасье погибли все, кто знал о ее происхождении. Если бы он сам, один, нашел ее в Пограничье и привез в Вайла’тун, без сознания, привязанной к луке седла! Тогда ее не пришлось бы прятать в чулане от отца и собственных слуг, среди которых, кто знает, вполне могли найтись сумасшедшие фанатики того или иного культа, готовые выхватить из-под полы кинжал и поквитаться хотя бы и с пленным врагом за смерть близких и друзей.
Локлан вышел на витую лестницу и поднялся по ступеням до выхода на мост, ведущий на внутренние стены.
Мост был поднят.
Сидевший на карауле возле железной лебедки эльгяр дремал.
Локлан толкнул его в плечо.
Парень вскочил, ошарашено озираясь и лепеча извинения.
В другое время Локлан не пощадил бы его и немедленно отправил с надлежащим донесением к десятнику, который по-свойски наказал бы бедолагу, да так, что тому не одну ночь пришлось бы спать стоя. Но сегодня с утра у Локлана было более чем благодушное настроение, и он, для порядка уточнив имя горе-сторожа — Боквар, — велел ему опустить мост.
Из расширяющегося на глазах под скрежет цепей проема пахнуло ночной свежестью.
Не дожидаясь, пока мост опустится, Локлан взбежал по нему и спрыгнул на ранты. От его внимания не ускользнуло, как мирно сидевшие в укрытии стен эльгяр дружно преобразились, стряхнули с себя сонливость и сделали вид, будто так заняты дозором, что даже не замечают новоприбывшего. «Просто они привыкли к царившей здесь до сих пор безмятежности, — подумал Локлан, — и никак не могут взять в толк, что времена спокойствия прошли, увы, безвозвратно. Стоило бы отправить их на зиму послужить в Пограничье, чтобы там они на собственной шкуре испытали, что значит спать на посту, когда в любой момент может появиться настоящий враг, вооруженный теперь не просто стрелами, сулящими смерть, а огненными, несущими непоправимые разрушения».
Он прошел по рантам до заветной башенки и взобрался на свою излюбленную смотровую площадку.
Уже окончательно рассвело, и стала видна вся округа.
Локлан опустился на лавку и с наслаждением вытянул ноги. Ходить в доспехах, пусть даже легких, целый день — непростая задача. Но отец отдал распоряжение, и его нельзя ослушаться. Ракли, как всегда, прав: подчиненным, как детям, нужны не твои слова, а твой живой пример. Вот и приходится теперь носить на себе весь этот груз доспехов на случай внезапной тревоги, вместо того чтобы, как прежде, совать по утрам голову в просторную рубаху и целый день не знать забот. Хорошо еще, что прошло жаркое лето, а не то Локлану пришлось бы затевать мятеж.
Он с детства любил холод и, в отличие от большинства соплеменников, предпочитал засушливому лету морозные зимы.
Здесь, на смотровой площадке, продуваемой ветром даже в самый знойный день, он чувствовал себя свободным от всех условностей этого странно устроенного мира и находил столь необходимый мир с собой.
Мир с собой! Это именно то, чего не хватало его отцу. Ракли был прекрасным, храбрым виггером и умелым правителем, достаточно жестоким и достаточно справедливым, чтобы вот уже сколько зим вести за собой вабонов, среди которых, как по собственному опыту знал Локлан, далеко не все были довольны существующим положением дел. Прежде было достаточно вести родословную от какого-нибудь героя, чтобы на твои права никто не посмел покуситься. Теперь же даже имя Дули не могло остановить всяких болтливых пройдох, распускавших слухи об обмане, царящем в замке, и о некоем неправедном пути, которым Ракли, а значит, и он, Локлан, пришли к власти. Правда, ему было еще мало зим, когда отцу удалось подавить мятеж, вспыхнувший из-за каких-то поддельных свитков, причем подавить так ловко, что в Большом Вайла’туне о нем не узнали вовсе, а обитатели Малого были настолько запуганы последовавшими за ним ответными действиями Ракли, что постарались про все забыть.
Локлан понимал, что отцу приходится сражаться на два фронта: один был очевиден всем и заключал в себе угрозу нападения на мирную жизнь вабонов извне, точнее, из Пограничья; другой давал немало пищи для сомнений, но почему-то представлялся Ракли более важным, нежели первый. Локлан никогда не вступал с отцом по этому поводу в споры, однако никак не мог понять, почему война с шеважа все меньше занимает его, тогда как долгое уединение в своих покоях с какими-то подозрительными людьми, беспрепятственно проникающими в замок, стало чуть ли не ежедневным. Однажды Локлан ради интереса даже выследил одного такого непрошеного гостя и, когда тот скрылся за дверьми Тронной залы, поинтересовался у охранника, какие ему были предъявлены верительные грамоты. Тот замялся и начал нести полную чушь насчет некоего распоряжения Скелли.
С каких это пор писарь, пусть даже главный, отдает распоряжения охране, да еще такие, о которых неизвестно Локлану? Он попытался рассеять свои сомнения в разговоре с отцом, но запутался еще больше, поскольку услышал весьма грубую отповедь, смысл которой сводился к тому, что каждый должен заниматься только своим делом. Выяснять же правду непосредственно у Скелли, этого довольно мерзкого старичка с длинными жиденькими патлами и не сходящей с морщинистого лица улыбкой, больше смахивающей на оскал трупа, Локлану совершенно не хотелось. Он предпочитал если уж и общаться с ним, то через посредство Олака, которому, похоже, было все равно, с кем разговаривать, будь то Скелли, Ракли или последний из слуг, лишь бы исполнить поручение молодого хозяина, за что Локлан его особенно ценил. Однако даже Олак не сумел пролить свет на происходящее в замке. Иногда, правда, Локлану казалось, что верный слуга знает больше, чем говорит, однако доказательств у него не было. Да и вникать во все эти перипетии закулисной жизни замка Локлан искренне считал ниже своего достоинства как потомка великого Дули. Который погиб из-за своей беспечной отваги, но зато не разменивался по пустякам, был прямодушен и не заметил предательства своего близкого друга Эригена. Конечно, Локлан не считал это проявлением мудрости, однако немногие герои удостоились посмертного культа за свою сообразительность. Еще Роджес, наставник его младшего брата, говаривал, что «много ума мешает подвигу». Чтобы остаться в истории, требовалось действие, известное и понятное большинству. В противном случае твое имя могло быть вписано в хроники Вайла’туна, но становилось известным лишь узкому кругу писарей да Ракли, который потом выискивал твоих потомков и присваивал им титул эдельбурна.
Хотя, быть может, все происходило совсем наоборот, и имена великих предков вписывались в летописи теми, кто был в состоянии расстаться с увесистым кошелем, а за это приобрести столь недоступную в мирное время славу. В этом проявлялось еще одно качество отца, смущавшее Локлана, пожалуй, еще сильнее, чем любовь к тайным заговорам и склокам: скаредность. Ракли терпеть не мог тратить накопленные деньги и самолично вел учет всем расходам и доходам, следя, чтобы первые не превышали вторых. Тратить же с каждой зимой приходилось все больше: хотя бы на поддержание застав и растущего гарнизона замка, от чего Ракли никак не мог отказаться перед лицом как внутренних, мнимых, так и внешних, все более настойчиво заявляющих о себе врагов. Причем Ракли с непонятной настойчивостью оставлял это бремя расходов за собой. Локлан очень хорошо помнил недавнее заседание большого совета в Тронной зале, на котором Тиван, командующий конной гвардией и мудрый стратег, сам предложил остроумный ход, при котором содержание гарнизона перекладывалось с казны замка на расплодившихся по Вайла’туну эделей. Конечно, он не употреблял таких слов вслух, однако мысль его была воспринята Ракли неоднозначно, если не сказать в гневе отвергнута. В отличие от молча слушавшего Локлана, он понял ее как подрыв целостности обороны замка и чуть было не обвинил Тивана в заговоре. Тогда как, на взгляд Локлана, помощник предлагал Ракли тонкий ход, решавший сразу несколько задач: рост казны, занятость эделей нужным всем делом, подвижность гарнизона, сегодня по большей части скованного стенами замка, и, наконец, приток в ряды эльгяр свежих сил, что пока тормозится опять-таки нежеланием Ракли тратиться на новобранцев.
Интересно, что большинство членов совета, разумеется, поддержали мнение Ракли. Они как будто даже не поняли и уж тем более не оценили, что Тиван, выдвигая такое смелое предложение, вольно или невольно подрубал сук, на котором сидел. Ведь в конечном итоге командовал гарнизоном именно он. И чем меньше в его непосредственном подчинении будет виггеров, тем слабее окажется его собственное положение в глазах тех же эделей, многие из которых входили в большой совет. Тогда Локлан приписал странность происходящего противоречивому характеру отца и трусливой нерешительности его советников, однако чем больше он думал, тем отчетливее понимал, что за всем этим должен скрываться далеко идущий замысел. Какой и кому он принадлежит — отцу, советникам или Тивану — Локлан определить не мог. Ясно было одно — не только в Торлоне, не только в Вайла’туне, но и в Меген’торе грядут серьезные перемены.
Он очнулся от рези в спине и яркого света солнца, уже всплывшего над зеленым ковром Пограничья. Вероятно, путаные размышления навеяли на него сон, и он не заметил, как задремал в неудобной позе.
Поодаль стоял Олак, делавший вид, будто не замечает пробуждения хозяина, и дожидавшийся, пока его окликнут.
— Что стряслось, Олак? — Локлан встал на ноги и потер ноющую спину. Ветер почти стих, так и не нагнав облаков. День обещал быть теплым. — Или ты пришел пожелать мне доброго утра?
— Ничего не стряслось, хелет. Если не считать того, что кто-то ломится в дверь изнутри вашей спальни, а, кроме того, в замок снова пожаловал тот юноша, которому вы давали верительную грамоту. Кажется, Хейзит его зовут.
Локлан усмехнулся:
— Так с чего ты бы посоветовал мне начать?
— Гость ждет недавно, а дверь вам ломают уже давно. Я бы начал с покоев.
— Что ж, пожалуй, я так и поступлю. — Локлан подмигнул уже успевшему отвернуться от него Олаку и почесал затылок. — Знаешь что, проводи-ка Хейзита в Тронную залу и пусть подождет меня там. Хотя, нет, лучше я сам пойду поздороваюсь с ним. А потом мы с тобой вместе разберемся с девушкой.
У Олака вытянулось от недоумения лицо, однако он промолчал и пошел следом за Локланом.
Оказалось, что Хейзита в башню не пустили, и он терпеливо ждет в тени кедров посреди площади. Рядом с ним лежал неприглядного вида мешок с наспех сделанными разноцветными заплатами.
При виде Локлана Хейзит поспешно поднялся с земли, на которой сидел, прислонившись спиной к мешку, и неуклюже изобразил жест приветствия. По взъерошенной шевелюре и красным глазам было заметно, что ночь он тоже провел без сна.
— Я выполнил то, что обещал, — негромко сказал он, подозрительно косясь на Олака.
— Очень хорошо. Показывай.
Хейзит замялся.
Локлан выжидал, пряча улыбку.
— Ты не доверяешь мне?
— Доверяю. — Юный строитель потупился. — Но я бы хотел, чтобы мое новшество увидел и ваш отец.
Олак выразительно фыркнул, однако Локлан только пожал плечами:
— Ладно, раз ты на этом настаиваешь, пусть так и будет. Тебе помочь?
— Нет, я уж как-нибудь сам. — Хейзит взвалил мешок себе на плечо. — Мне не тяжело.
Действительно, слишком легко, если там лежали камни, о чем свидетельствовали торчащие из мешка острые углы, грозившие прорвать ветхую ткань.
— Единственная сложность в том, — заметил Олак, — что вашего отца нет в замке. Я не успел вам сказать, что он еще на рассвете велел седлать коня и отправился на охоту.
— Что за чудачества! — не сдержался Локлан. — Какая теперь охота!
— Он так сказал, — пояснил Олак, как бы давая понять, что в конечном счете слова Ракли каждый волен истолковывать по-своему.
— Не думаю, что это надолго. — Локлан похлопал Хейзита по мешку. — Пойдем пока позавтракаем, а там, глядишь, он и возвратится. Если, конечно, ты не передумаешь и не покажешь свое, как ты выразился, «новшество» мне. Но и тогда я бы не стал забывать про завтрак.
— И про дверь, — загадочно напомнил Олак.
Локлан ничего не ответил. Приход Хейзита позабавил его. Он давно симпатизировал этому юному каменщику, одаренному пытливым умом и определенной храбростью. Во всяком случае, Локлан знавал немало храбрых в бою виггеров, которые бы никогда не отважились вести себя настолько независимо и естественно в присутствии Ракли, как делал Хейзит во время их последней встречи. По всему было видно, что парень точно знает, чего хочет, а хочет то, что может. Тоже немаловажное качество. Многие из особо приближенных к Ракли людей не могли и половины того, за что брались. С некоторых пор их становилось все больше.
Теперь они шли бок о бок по лестнице башни, и Локлан невольно пытался понять, что же такое интересное придумал его молчаливый спутник. Судя по виду, он приволок сюда груду камней и собирается ими похвастаться. Вероятно, он умудрился набрести на их залежи и теперь помышляет о том, чтобы превратить свою находку в звонкие силфуры. Однако даже дюжина подобных мешков не решит судьбу вабонов. Ведь не зря же в последний раз они разговаривали о невиданном по своему размаху замысле: сделать каменными не только все заставы, но и дома обитателей Вайла’туна. Разумеется, тех, кому хватит для этого средств. Да только где взять на все это столько материала? Если Хейзит и нашел место для новой каменоломни, едва ли оно достаточно большое, чтобы удовлетворить всех желающих. Иначе его давным-давно бы обнаружили. За три прошедшие зимы Ракли дважды отправлял опытных каменщиков вдоль Бехемы в одном и другом направлении на поиски камней. Те, что пошли вверх по течению, вернулись ни с чем. Те, что пошли вниз, не вернулись вообще. Очевидно, они осмелились дойти до того места, где лес Пограничья подступал к самому берегу, и пали легкой добычей тамошних шеважа. Вместе с каменщиками сгинули и два десятка мергов, сопровождавших их на всем пути.
Обычно Локлан завтракал у себя в покоях, но сейчас по понятным причинам об этом не могло быть и речи.
— Олак, пока мы с Хейзитом будем на кухне, сходи к Фреде и скажи ей, чтобы она подыскала нескольких служанок покрепче. Пусть они подождут меня возле дверей моей спальни, только не пытаются туда войти, что бы ни происходило. Похоже, я допустил ошибку, недостаточно прочно связав эту девчонку, так что нам придется применить к ней силу. Думаю, лучше всего для этого подойдут прачки. У них железные руки.
— Мне тоже там вас дожидаться?
— Нет, пусть это тебя не касается, — как можно мягче ответил Локлан, представив себе зрелище, которое ждет их за дверью. — Я бы попросил тебя разведать, когда возвратится отец, и по возможности его поторопить. Не говори про нашего гостя. Скажи только, что я волнуюсь, имея в виду последние события.
— Кстати, вы слышали о том, что сегодня ночью в Малом Вайла’туне был пожар? — покосился на закашлявшегося Хейзита Олак. — Чей-то дом сгорел дотла. К счастью, соседи не пострадали.
— Дурные новости, — поморщился Локлан и продолжил, обращаясь к спутнику: — Похоже, твои новшества как никогда кстати. Если только мы сможем добыть необходимое количество. Олак, поторопи отца, сказав ему о пожаре.
— Сомневаюсь, что он о нем еще не знает.
Локлан не стал уточнять при посторонних, что имеет в виду Олак. Ему ли не знать, как надежно работают тайные осведомители отца, разосланные по всем уголкам Торлона. Иногда у Локлана даже возникало ощущение, что некоторые из них сумели втереться в доверие к шеважа и теперь скитаются по Пограничью вместе с ними. Правда, это не помешало Ракли оказаться застигнутым врасплох известием о гибели целой заставы. Теперь еще этот пожар под самым носом…
Олак незаметно ушел, а они продолжили свой путь, через коридор и далее вниз, по витой лестнице, на кухню.
Хейзит есть не хотел. Утром, пока Велла штопала мешок, мать накормила его до отвала и еще дала в дорогу несколько булок, тепло которых он до сих пор ощущал за пазухой. Но отказываться от приглашения самого Локлана да еще в такой ответственный день он посчитал легкомысленным. От того, как все пройдет, зависело не только благополучие вабонов, скромно думал он, но и его собственное. Мать не зря выбрала далеко не самый новый из целой кипы хозяйственных мешков. Пусть уж лучше Хейзит производит впечатление вынужденного быть бережливым хозяина. Показать свой достаток он всегда успеет. Жалость — оно, конечно, не самое приятное из вызываемых чувств, однако выступать в роли просителя, обсуждающего цены и условия сделки, сподручнее с залатанным мешком и взъерошенными волосами, нежели свежим, чистым и дышащим богатством. Хейзит не мог с ней не согласиться. Они заранее, еще на рассвете, обсудили с ней, как вести беседу, на чем настаивать, где при необходимости уступить, а главное — за что бороться. Хейзит лишний раз убедился в том, что Гверна не только умеет считать деньги, но и разбирается в человеческой натуре. Правда, теперь выяснялось, что ему придется действовать по обстановке, поскольку один из предполагавшихся собеседников отсутствовал. Зато он знал, с какой цены следует начать разговор и ниже какой он не имеет права опускаться. Знай об этом Ротрам, наверняка похвалил бы его как достойного ученика.
Однако упоминание о ночном пожаре и какой-то «недостаточно прочно связанной девчонке» сбили его с мысли и заставили лишний раз вспомнить, где он оказался. Прозрачный намек на ищеек Ракли и на его осведомленность относительно последних трагических событий укрепили Хейзита в невеселой уверенности, что он добровольно входит в логово дикого зверя, а позади него вот-вот захлопнется неприступная решетка. Единственная надежда оставалась на расположение к нему Локлана, в чем тот пока что не позволял усомниться, и на заинтересованность Ракли в выгодном предприятии.
Кухня встретила их громыханием сковородок, перебранкой поваров и запахами торопливой готовки: запаздывал завтрак для второй гарнизонной смены. Появление Локлана, к удивлению Хейзита, осталось незамеченным, если не считать нескольких поспешных поклонов да нарочито громких окриков зазевавшимся слугам. Все были при деле, и все хотели казаться еще более занятыми в присутствии сына своего самого главного господина. Который только кивал да улыбался, подталкивая спутника вперед.
«Сколько же в замке виггеров, — подумал Хейзит, сравнивая размеры помещения с кухней матери. — Вот бы ее сюда! Она бы тут точно порядок навела».
Они пересекли кухню, лавируя между катающимися под ногами бочонками с соленьями, уворачиваясь от окороков, подвешенных на жерди, которые парами вносила вереница слуг, и давая проход тележкам с испачканными в муке мешками.
— Ночью я убил в кладовой крысу, — бросил Локлан кому-то по дороге. — В следующий раз я вас заставлю эту крысу съесть.
Хейзит так и не заметил, к кому он обращается, но почувствовал, как пространства вокруг них стало больше, а слуги забегали еще быстрее.
Оказалось, что здесь же, за стеной при кухне имелось довольно просторное помещение, уставленное столами и скамьями, при виде которых Хейзиту снова вспомнилась недавно покинутая таверна. Только столы, как ни странно, не были прикрыты даже обычными скатертями, не говоря уж о двуцветных, желто-серых. Зато скамейки выглядели более изящными, сколоченными скорее всего не из дуба, а из какого-то более податливого дерева, поскольку, в отличие от ничем не примечательных скамеек таверны, эти были украшены красивой глубокой резьбой: на обратной стороне спинок Хейзит заметил многочисленные батальные сцены; подлокотники для удобства сидевших представляли собой длинные, чашеобразные листья папоротника; ножки и те не обошёл вниманием инструмент плотника, превратив их в когтистые лапы невиданных трехпалых животных.
Не все, но многие места уже были заняты виггерами, пришедшими сюда с первой сменой. Появление Локлана, похоже, совершенно не смутило их, да и сам он явно не чурался их громкоголосой компании. Хейзит вспомнил, что на заставе Локлан вел себя в подобных ситуациях по-разному, то принимая живое участие в общих трапезах, то уединяясь вместе со слугой в башне и не приглашая никого, кроме разве что Граки, которому это не нравилось еще больше, нежели остальным.
На воспоминание о заставе Хейзита навело еще и то обстоятельство, что на одной из крайних лавок, почти в проходе, он заметил знакомую лысину и сутулую спину и сразу вспомнил странного человека, пришедшего из лесной чащи с легендарными доспехами и мечом Дули. Как же его звали?
— Привет, Вил! — сказал Локлан, поравнявшись с лысым и как ни в чем не бывало садясь напротив. — Сдается мне, что ты не выходишь отсюда с самой ночи.
Он рассмеялся и указал Хейзиту на место рядом с собой.
Действительно его звали Вилом, и он действительно заметно располнел по сравнению с тем обтянутым кожей скелетом, которого Хейзит в последний раз видел на заставе: лицо округлилось, в серых глазах появился живой блеск, новый опрятный костюм казался маловатым.
Вил пробубнил в ответ нечто вроде приветствия. Он кивнул Хейзиту, и тот на всякий случай назвал себя.
— Хейзи, — повторил Вил, прислушиваясь к новому имени. — Привет, Хейзи.
— Вил пока живет в замке, — пояснил между тем Локлан, поднимая руку и обращая на себя внимание одной из суетившихся между столами служанок в серых платьях и желтых чистеньких передниках. — Если поупражняться с ним в разговоре, то постепенно привыкаешь и начинаешь его понимать. Хотя думаю, что он понимает нас все же лучше, чем мы его. Правда, Вил?
Тот согласно кивнул, продолжая изучать нового знакомого. Хейзиту даже стало неловко. У вабонов считалось дурным тоном слишком пристально смотреть на собеседника, а тем более на того, с кем только что познакомился. Внимательный взгляд расценивался либо как признак враждебности, либо как немое признание в любви. Поскольку последнее между мужчинами было невозможно, Хейзит в любой другой ситуации имел полное право ответить Вилу грубостью и даже пустить в ход кулаки. Но только не теперь, поскольку перед ним сидел очень похожий на вабона, но все-таки чужак, незнакомый с их нравами, а значит, до поры до времени извиняемый в своем неведении.
Пока Локлан расспрашивал Вила о ничего не значащих вещах, вроде того как тот спал и какого мнения он о местной кухне, благо перед ним уже стояли две опустошенные тарелки, а сам он за обе щеки доедал кусок малинового пирога, запивая не пивом, а кружкой горячего крока, Хейзит разместил под лавкой свой драгоценный мешок и задумался над тем, как ему вежливо избежать участия в трапезе.
Подошедшая в конце концов к ним служанка оказалась полной противоположностью Веллы. Она хмурилась, вероятно, от смущения перед Локланом, была немногословна и дважды рассеянно переспросила, что господа будут пить. Локлана это нисколько не разозлило, напротив, ему как будто доставляло удовольствие присутствие девушки и необходимость повторять, что гости хотят крок, да погорячее.
— Ты и в самом деле ничего не будешь есть? — лишний раз поинтересовался он у Хейзита. — Возьми хотя бы пирог, как у Вила.
— Нет, Локлан, спасибо, но я не рассчитывал на то, что у нас будет время на второй завтрак, и потому перекусил у матери.
— Ах да, у вас ведь, если не ошибаюсь, целая таверна?
— В том-то и дело. Но вот от крока я, пожалуй, и правда не откажусь. Последний раз пил его на заставе.
Служанка отправилась выполнять заказ, а они еще некоторое время помолчали, вспоминая Пограничье.
— Хейзит, тебе никогда не приходилось слышать про такое место, которое наш гость называет «Англи»? — ни с того ни с сего начал Локлан. — Вил говорит, что там полным-полно замков вроде нашего. Я думал, раз такое дело, а ты у нас потомственный строитель, то должен был об этом слышать.
Уловив знакомые слова, Вил заметно оживился и уставился на Хейзита во все глаза. Тому ничего не оставалось, как пожать плечами и ответить, что он впервые слышит такое название.
— Отец никогда мне ничего подобного не рассказывал. У вабонов всегда был один замок, тот самый, в котором мы сейчас сидим. Зачем бы нам понадобилось больше? А где находится ваша Англи? Далеко отсюда?
— Англи не знай, — закивал Вил. — Далек. Оч далек! Замки — да, много замки. Ваш красив, оч хорош, но в Англи много. Строитель хорош! — перегнувшись через стол, он похлопал Хейзита по руке, и тот засомневался, хвалит ли он его или тех строителей, которые вообще строят замки.
— Из камня строите? — не мог не поинтересоваться он, проверяя пяткой, на месте ли мешок. — Должно быть, у вас в Англи много камня?
— Да, да, камень, много камень, — охотно согласился Вил, не заметив, как оба его собеседника болезненно поморщились. — Дерев тоже много, но для замки нужно много камень.
Затем последовала фраза, которую Хейзит не понял дословно, но смысл которой, по-видимому, заключался в том, что не то сам Вил, не то кто-то из его родственников занимался у себя в стране добычей камня.
— Хотел бы я хоть краешком глаза взглянуть на эту Англи! — сказал Хейзит и, покосившись на Локлана, добавил: — Пусть мое новшество и решит наши первостепенные задачи, но я бы все-таки не стал уповать на него настолько, чтобы не отправиться на поиски настоящей каменоломни. Может, Вил нам в этом поможет?
— Ты помнишь, что до сих пор происходило с теми, кто отваживался искать камни вдоль Бехемы? Думаешь, стоит повторять эти ошибки?
Подошла служанка с заказом.
Отпив крока, Хейзит ощутил приятный прилив сил.
— Зачем нам повторять их ошибки? Мы почти наверняка знаем, что залежи камня есть на той стороне Бехемы, прямо напротив замка. Осталось придумать способ до них добраться.
— Мы об этом уже говорили, — заметил Локлан. — Копать подкоп под рекой можно уже сегодня, но доберемся мы туда, если доберемся, через много зим, а за это время… ты сам только что слышал о пожаре в Вайла’туне нынешней ночью. Уж коли мы сумеем переправиться на тот берег, то проще начать строительство прямо там, подальше от Пограничья.
Очевидно, эта мысль пришла ему в голову только что, потому что Локлан сразу посерьезнел, как бывает с людьми, на мгновение забывающими о том, что их окружает, а взгляд его сделался напряженно незрячим.
У Хейзита, предлагавшего не менее сумасшедший план — подкоп под Бехему, — затея строить новый замок и новый Вайла’тун не вызвала удивления. Гораздо больше его удивила реакция на нее самого Локлана. Если бы рядом внезапно оказался Харлин, он бы наверняка назвал его состояние «озарением». Что ж, в таком случае Локлан близок к тому, чтобы кто-нибудь провозгласил его «героем» и запустил в обращение новый культ. Если, конечно, раньше его не обвинят в измене и трусости перед неприятелем.

— Можно построить лодки, — подал голос Уил. — Я никогда этим не занимался, но ведь у вас же наверняка есть столяры и плотники, которые смогли бы это сделать.
«Речка, конечно, бурная, — подумал он, — но почему бы не попробовать? С парусом, пожалуй, не получится, но на весельной лодке, посадив в нее с десяток хороших гребцов, есть надежда, что течение не успеет отнести их слишком далеко в сторону. Да и начать можно всегда выше по течению. Видно, что ребята побаиваются воды, но ведь рыбу-то они как-то ловят. Не поверю, чтоб они обходились без лодок», — подумал он.
— Что ты сказал? — вышел из задумчивости Локлан. — Что построить?
Вил повторил незнакомое слово и попытался жестами пояснить, что под ним подразумевается. Выходило, что он имеет в виду некое средство переправы, снабженное какими-то большими ложками, которыми он предлагает отталкиваться не то ото дна, не то от самой воды. Последнее звучало особенно забавно.
— Уж не хочешь ли ты сказать, что такие штуки плавают по твоей Англи? Хотел бы я на них взглянуть. Особенно на того смельчака, который захочет попытать счастье в нашей Бехеме. Советую как-нибудь погулять по стенам и посмотреть внимательно на реку. Мысль интересная, но я давно перестал верить в сказки.
Вил как будто не обиделся такой отповеди, а может, просто не понял. Хейзит же решил, что в словах чужеземца есть зерно истины, до которого нужно только докопаться. Если многочисленные замки Англи не выдумка, то зачем называть сказкой плавание по реке? Парень не похож на человека, который говорит о том, чего не знает. С таким же успехом можно сказать, что не он принес на заставу доспехи Дули по той простой причине, что они — часть древней легенды.
Дальнейший разговор прервало появление Олака. Подойдя к их столу, он шепнул что-то на ухо Локлану. Тот выругался, громко поставил кружку и, объявив, что скоро вернется, поспешил следом за слугой.
Оставшись наедине с Вилом, Хейзит в первый момент смутился, однако несколько глотков крока развязали ему язык и он принялся, как мог, расспрашивать собеседника о его стране. Вил охотно отвечал, но постепенно, обрадованный вниманием слушателя, пустился в такие словоизлияния, что Хейзит окончательно перестал понимать его речь, в которой половина слов проглатывалась, а другая была настолько исковеркана, что после нескольких кружек хмельного пива могла быть воспринята как издевательство над языком вабонов.
В какой-то момент Хейзит сообразил, что голос Вила — единственный источник шума. Все разговоры за соседними столами замолкли, а виггеры с укоризной смотрят на странного болтуна.
В дверях кухни стоял Ракли.
Заметив, что на него наконец обратили внимание, Ракли поднял руку и поманил Хейзита пальцем. Хейзит торопливо вытер рот и уже выбрался было в проход, но спохватился и вернулся за мешком. Замолчавший Вил вместе со всеми присутствующими наблюдал за его метаниями. Только в отличие от них он едва ли осознавал необычайность происходящего: сам Ракли оказывается на кухне, чтобы позвать его, никому не известного паренька с залатанным мешком. Обычно даже важные эдели вынуждены были ждать дозволения войти в Тронную залу для заранее назначенной им встречи. Не иначе как теперь за ним у здешних обитателей закрепится слава «дружка Локлана». Ладно, была не была…
Облаченный в охотничий костюм, состоявший из легких кожаных доспехов, Ракли сегодняшний отличался от того уставшего от жизни старика, каким Хейзит запомнил его во время последней встречи. Он приветствовал юношу крепким рукопожатием и выразил надежду, что тот пришел второй раз не с пустыми руками.
— Судя по той легкости, с которой ты несешь этот внушительный мешок, ты либо очень силен, либо у нас есть тема для серьезного разговора, — почти дружески усмехнулся он и жестом пригласил Хейзита следовать за собой. — Только хочу предупредить, что у меня крайне мало времени, так что попрошу быть кратким. Где Локлан?
Этот вопрос относился уже не к Хейзиту, а к одному из сопровождавших их виггеров.
— За ним послали, — ответил тот с поклоном.
— Хорошо. Пусть зайдет в Тронную залу. Если мы найдем с этим молодым человеком общий язык, я хочу, чтобы дальше им занимался Локлан. Какие вести из Пограничья, Тиван?
Хейзит с любопытством посмотрел на высокого воина с узким лицом, кажущимся еще более вытянутым из-за длинной седой бороды с заплетенными по краям косичками. Так вот как выглядит отец Норлана! Похоже, Хейзит, вовсе того не желая, снова оказался в самой гуще событий.
— Вестей мы ждем сегодня к полудню, — отвечал между тем командующий конной гвардией замка, запросто перешагивая через две ступеньки. — Если все будет хорошо и они нигде не задержались.
— То есть ты хочешь сказать, что первый отряд по-прежнему молчит?
— Ему ставилась другая задача, хевод Ракли, — нахмурился Тиван.
— Чушь! Почему-то добрые вести мы получаем сразу, а как дело касается несчастий, я узнаю о них последним. Это никуда не годится. Знайте все, — оглянулся он через плечо на притихшую свиту, — если с нашим войском в Пограничье снова что-нибудь произойдет, кто-то за это поплатится головой. Мы обязаны знать, что происходит. Обязаны знать раньше, чем это произойдет. Я устал прозябать в неведении. Дойдет до того, что мне самому придется отправляться в Пограничье, чтобы сберечь наших нежных гонцов, которые знают слово «скорость», но забыли, что оно значит.
Оставшийся путь до Тронной залы прошел в напряженном молчании. Хейзит уже смирился с тем, что ему придется рассказывать о своей выдумке в присутствии посторонних и тем самым поставить крест на секретности, однако в последний момент Ракли словно услышал его мысли и мановением руки распустил свиту, чем вызвал всеобщий облегченный вздох.
Дежуривший возле дверей стражник распахнул перед ними массивную створку. Ракли вошел первым.
Зала была точно такой же, какой запомнил ее Хейзит: дубовый стол в центре, радужный луч, падающий на него из бокового окна, ряды стульев вдоль стен. Только свечи в подвешенном на цепи круге еще горели.
Ракли сел в одно из пяти почетных кресел, украшенных гербами, и указал Хейзиту на стол:
— Выкладывай прямо сюда. Эй, закройте там дверь!
— Это я, отец, — послышался за спиной Хейзита голос Локлана. — Мне сказали, ты зовешь меня.
— Разве тебе не интересно взглянуть, что принес нам твой приятель? Где ты прячешься?
Локлан приблизился к столу и сел рядом с Ракли, украдкой подмигнув Хейзиту.
— Я не прячусь. Мне сказали, ты на охоте, вот я и решил, что ты не вернешься так рано.
— Гони в шею того, кто тебе такое сказал. — Ракли брал в руки выкладываемые на стол странно легкие прямоугольные камни и внимательно их рассматривал. — Прохлаждался небось со своей рыжей пленницей, будь она неладна?
— Кстати, она заговорила.
— Вот как?! Похвально. Ты делаешь успехи. Надеюсь, она заговорила не как женщина, а как враг?
— Не знаю, что ты имеешь в виду, отец, но через некоторое время она расскажет нам все.
— И тогда, я надеюсь, ты послушаешься меня и избавишься от нее. — Он отложил в сторону последний камень и взвесил на ладони плитку из семи слипшихся. — Хейзит, я под впечатлением от того, что ты принес, но, признаться, не понимаю, как ты это сделал.
— Я назвал мои камни лиг’бурнами, — стараясь справиться с охватившим его волнением, начал пояснять Хейзит. — Хотя это не совсем так…
— «Рожденные в огне»? — переспросил Ракли, откашлялся в кулак и вопросительно воззрился на юного собеседника. — Которые не рождены огнем? Ладно, надеюсь, кое-что понимает мой сын. Так что продолжай.
— Я только хотел сказать, что те, которые вы держите в руке, не прошли обжига. Они высохли сами по себе и прилипли друг к другу, поскольку сделаны из глины. Как и все остальные. — Хейзиту стало неловко при взгляде на грубые грязные камни, лежащие теперь не на полке в хлеву, а на столе, за которым собираются на совет самые уважаемые мужи Вайла’туна. — Но я не предлагаю поступать так при постройке зданий. Лучше их как следует поджарить на огне.
— Поджарить на огне? — Ракли недоверчиво перебрал все камни и поиграл маленькими, сложив из них нечто вроде колодца. — И ты хочешь сказать, что из них был построен Меген’тор?
— Разве ты не понимаешь, отец! — воскликнул притихший было Локлан, и Хейзит, переведя на него встревоженный взгляд, увидел в глазах негласного покровителя затаенный восторг. — Это же настоящее чудо! И настолько простое, что до сих пор никто из твоих строителей не смог до него додуматься.
Хейзит уловил, что между Локланом и Ракли ведется скрытое соперничество, в центре которого теперь оказался он сам. Он уже собрался открыть рот и заметить, что едва ли должен соглашаться на пальму первенства, поскольку задолго до него кто-то придумал именно таким образом соорудить не только башню, но и колодец, да вовремя осекся. Лучше прослыть тугодумом, чем сболтнуть лишнего, гласила одна из излюбленных поговорок его отца. Вслух же он сказал:
— Я только понял то, о чем другие успели забыть.
— Совсем неплохо для подмастерья, — усмехнулся Ракли, делая вид, будто не заметил выпада со стороны сына. — И тебе хватило на это трех дней.
— Если обжигать камни в хорошей печи, можно сделать гораздо быстрее…
— … и гораздо больше, — подхватил Локлан. Он посерьезнел и добавил: — А ты посчитал, во сколько обходится каждый такой, как ты выразился, лиг’бурн?
Хейзит решился. По дороге в замок он усиленно размышлял, что говорить, когда будет задан главный вопрос. Сколько это будет стоить? Смотря кому, разумеется: ему самому, Ракли с его сыном или простому обитателю Вайла’туна? Хейзит понял одно: сейчас он будет продавать не кусок затвердевшей глины, а секрет, тайну того, как заставить этот кусок стать полноценным камнем, из которого любой строитель в дальнейшем сможет построить и дом, и колодец, и башню. Хотя, наверное, насчет башни он все-таки погорячился.
— А сколько, на ваш взгляд, захочет заплатить эдель, чтобы перестроить свой деревянный дом в каменный? — уклончиво ответил он вопросом на вопрос. Это было дерзко, но Хейзит чувствовал, что прав, поступая так. Еще мать поутру предупреждала о том, что влиятельные люди предпочитают иметь дело если не с равными себе, то уж во всяком случае с теми, кто их не боится.
Отец с сыном переглянулись.
— Эдели бывают разные, — покачал головой Ракли, но в глазах его уже искрилась не насмешка, а живой интерес. — Кого ты имеешь в виду?
Хейзиту пришел почему-то на память один из тех выскочек, которых в последнее время развелось в Малом Вайла’туне больше, чем… ну скажем, чем хороших людей, если вспомнить события прошлой ночи. Однажды Хейзит видел, как он проезжает на своем рысаке под синей попоной и чинно кланяется чудесной смуглоногой наезднице в коротком платье. Девушка, правда, оставила эту наглость без внимания, но Хейзит дорого бы заплатил, чтобы повстречать того эделя где-нибудь подальше от людских глаз.
Он заметил, что от него по-прежнему ждут ответа.
— Тачка глины обошлась мне у Ниеракта, к которому вы меня послали, в четыре силфура. Обычно он продает ее за пять, но мне один силфур скинул. При той форме, по которой я изготавливал эти камни, глины мне могло бы хватить ровно на двенадцать штук. Я все точно подсчитал.
— Вижу, — хмыкнул Ракли, внимательно слушая юношу и поглядывая на сына, который, как и он сам, уже смекнул, что речь идет о крайне выгодном предприятии. — Продолжай.
— Если не учитывать мою работу и печь, в которой камни обжигались… по придуманному мной способу, — поспешил добавить Хейзит, — то три лиг’бурна стоили мне один силфур.
— Это при том что настоящий камень, если бы он у нас был, — задумчиво почесал нос Локлан, — продавался бы ровно наоборот: силфура по три за штуку.
«Оказывается, он неплохо изучил этот вопрос», — отметил про себя Хейзит и в ответ кивнул, ожидая дальнейшей реакции слушателей.
— Где Эдлох? — поинтересовался Ракли.
— Вероятно, там, где ему и положено быть, отец: руководит работами по подкопу. Ты ведь пока еще не отменил приказ копать под Бехему.
— Зови его сюда, и хватит ему заниматься всякой ерундой. Похоже, этот малый и в самом деле придумал, как надрать задницу шеважа, да еще с выгодой для нас.
Хейзит понадеялся, что Локлан не станет упоминать сейчас о том, кто был инициатором идеи делать подкоп, который только что назвали «всякой ерундой». При этом он по-прежнему искренне верил, что возможность перехода на другой берег реки необходима для вабонов вне зависимости от того, удастся им обзавестись камнями по эту сторону или нет. Локлан промолчал и вышел, однако сразу же, по своему обыкновению, вернулся, очевидно, озаботив приказом верного Олака.
— Зачем нам понадобился Эдлох? — осведомился он. — Я не думаю, что пришло время посвящать его в наши дела. Будет лучше, если он сразу получит лиг’бурны в свое распоряжение как данность, а до тех пор он лишний.
— Не говори глупостей. — Хейзит уже почувствовал, что отец с сыном разговаривают в его присутствии, не таясь и не особо выбирая выражений, и терялся в догадках, хорошо это или плохо. Придется посоветоваться по этому поводу со всезнающим Ротрамом. — Кто как не Эдлох сможет оценить качество этих камней? На мой взгляд, хотя они и похожи на настоящие, глина есть глина. Ты согласен со мной, строитель?
Хейзит не мог не отметить, что его не назвали «подмастерьем».
— Не совсем, вита Ракли.
— Почему? Или ты считаешь, что придумал нечто безупречное?
— Я уже сказал, что ничего не придумывал. — Хейзит старался, чтобы его голос звучал сдержанно и вежливо. Сейчас, когда чаша весов начала склоняться в его пользу, главное было не навредить. Но и сдаваться он не собирался. — Я сделал камень, из которого построен Меген’тор. А он, как вы видите, стоит прочно.
Ракли встал, подошел к стене, отвернул край старого ковра и погладил ладонью стену. Во взгляде его, когда он вернулся к столу, читалось удивление.
— Похоже, в твоих словах есть смысл, парень. Но мнение знатока я бы все-таки хотел услышать. Тем более вот и он!
Хейзит оглянулся и увидел входящего в залу упитанного мужчину средних лет, с косой седеющих волос на затылке и редкой, выцветшей на солнце бороденкой. Он был невысок ростом и облачен в просторную, не сковывающую размашистых движений длинную рубаху и запыленные кожаные гамаши до колен. Глубоко посаженные глаза смотрели исподлобья и оттого придавали всему лицу грозный вид, хотя через несколько мгновений разговора выяснялось, что это впечатление ложно. Тем более что голос Эдлоха, а это был именно он, бессменный руководитель строительными работами в замке, звучал по-женски высоко, чуть ли не фальцетом.
— Хелет Ракли, мне передали, что вы хотите меня видеть, — учтиво, насколько позволял выдающийся живот, поклонился он.
— Скорее слышать, — уточнил Ракли, чем вызвал понимающую улыбку на лице Эдлоха. — Скажи мне прямо, что ты думаешь по поводу вот этих камней.
— А это камни? — переспросил Эдлох, взвесив на ладони несколько лиг’бурнов и особенно заинтересовавшись миниатюрной стенкой. — Слишком легкие для камней.
— Это хорошо или плохо? — сразу же потребовал уточнений Локлан.
Эдлох задумался.
— Пожалуй что хорошо, — сказал он наконец, аккуратно устанавливая стенку на столе и пробуя раздавить ее большим пальцем. — Достаточно прочно. Удобная форма. Могу я спросить, где вы это нашли?
— Их изготовил вот этот молодой человек. — Ракли передвинул стенку к себе и стал проделывать с ней то же, что и Эдлох. — Зовут его Хейзит, и он сын строителя Хокана, которого ты не мог не знать.
Эдлох, казалось, только сейчас заметил присутствие в Тронной зале постороннего. Он смерил юношу взглядом, еще более оценивающим, нежели тот, которым рассматривал камни, и кивнул. Хейзит поклонился. Что-то в облике Эдлоха коробило и раздражало его. Вероятно, слишком ухоженные для строителя руки.
— Ты бы взялся построить из них что-нибудь серьезное? — продолжал допытываться Ракли. — Скажем, дом или стену для заставы.
— На хорошем фундаменте, думаю, дом из этого построить можно, — Эдлох поскреб один из камней ногтем, как бы невзначай показывая всем, что на шершавой поверхности остается довольно заметный след. — Застав мы каменных еще пока не возводили, так что судить не берусь. В Пограничье из камня строить сложнее, чем из дерева. Много нужно расчищать…
— Зато, я полагаю, камни не так хорошо горят, как дерево, — усмехнулся Локлан.
— Что верно, то верно. Нам бы это сейчас не помешало.
— О том и разговор. — В голосе Ракли тоже прозвучали нотки раздражения. — Сколько бы ты дал за такой камень?
Эдлох как будто не ожидал такого вопроса, хотя Хейзит готов был поспорить, что на самом деле тот зачем-то строит из себя простака. Почесав за ухом и по очереди встретившись взглядом с каждым из присутствующих, он пожал плечами, подчеркивая неокончательность своей оценки, и обронил:
— По силфуру за штуку, полагаю.
Ракли довольно расхохотался, чем немало изумил Хейзита, который ожидал от него большей сдержанности, если не сказать скрытности.
— Хорошо, это если бы ты их покупал! А если бы продавал?
— Кому?
Зачем Эдлох выставляет себя на посмешище? Разве он не понимает, что руководитель строительством не должен отвечать вопросом на вопрос, тем более в присутствии никому доселе почти не известного подмастерья? Почему он не боится, что Ракли разуверится в его качествах знатока? Или простофили в замке в особом почете?
— Мы тут перед твоим приходом рассуждали о том, сколько бы заплатил за подобный строительный материал кто-нибудь из эделей, — терпеливо уточнил Ракли. — Сколько бы ты запросил с него за постройку?
— А, это меняет дело! — Эдлох продолжал стоять, хотя ему давно уже указали на одно из кресел. — В зависимости от размеров, разумеется. Сегодня постройка из хорошего бруса одного дома, скажем так, средних размеров, обходится в пятнадцать — двадцать тысяч силфуров. Такой же дом из камня стоил бы никак не меньше чем сто тысяч. Скорее больше, при том что камня для таких целей у нас просто нет. Сколько ушло бы на постройку этих штукенций, я, признаться, судить не берусь, но полагаю, что где-то между пятью и десятью тысячами. Вычесть отсюда работу, вот и остается тысяч семьдесят силфуров на тысяч семь этих камней.
— По десятке за камень, хочешь сказать? — Локлан, похоже, сам не ожидал подобного результата.
— Ну во всяком случае, с эделем, как вы говорите, я бы начал торговаться именно с такой цены. И не стал бы опускаться ниже шести. Разумеется, если самому мне они бы обходились силфура в два-три. Я что-то не так сказал? — только сейчас спохватился он, подметив в выражении лиц слушателей нечто вроде ехидства.
— Нет-нет, я вижу, что не зря пригласил тебя высказаться по этому поводу, — поднял руку Ракли. — Благодарю за наглядность расчетов.
— Они совершенно приблизительны.
— Неважно. Я услышал то, что хотел. Можешь идти. Кстати, как там продвигается подкоп?
— Ушли под землю на два человеческих роста. Мешают залежи камня.
— Ты нашел камни под землей? И молчишь?
— Не совсем так, хелет Ракли. Эти залежи образуют единый пласт, через который мои люди не могут прорубиться. Сейчас мы заняты тем, что пытаемся обойти этот пласт. Почва сырая, вязкая, быстро не получается.
— Поблагодари нашего юного выдумщика — это тоже была его идея.
Хейзита бросило в краску. Сейчас ему меньше всего хотелось обсуждать свои прежние планы, тем более с человеком, до положения которого в иерархии строителей ему не подняться, даже если превратиться в птицу. Зато очень даже хотелось продолжить и закончить разговор о лиг’бурнах, тем более что, как выяснилось, выгода от их продажи могла оказаться гораздо привлекательней, чем кто-либо из них до сих пор предполагал.
Эдлох посмотрел на Хейзита с нескрываемым вызовом, отвесил общий поклон и отправился к выходу. Ракли дождался, когда его тучная фигура скроется за дверью, и стукнул кулаком по столу.
— Я же говорил, что ты его недооцениваешь! — Обнажившиеся в улыбке зубы хищно блеснули. — Локлан, я все понял. Надеюсь, ты тоже. Забирай Хейзита с собой, и до вечера решите, как приступить к производству и продаже наших замечательных камней. Да так, чтобы завтра в Вайла’туне не появилось еще с десяток умельцев, которые делали бы то же самое, если, как говорит Хейзит, это не слишком сложно. Иначе говоря, мы должны продавать кувшины, а не глину гончарам. Лиг’бурны должны покупать у нас. И только у нас.
— Конечно, отец. У меня по этому поводу уже есть кое-какие соображения. Вечером мы…
Ему не дал договорить появившийся на пороге Тронной залы Тиван.
Вид у командующего конной гвардией был такой, будто он только перед самой дверью перешел с бега на ходьбу.
— Гонец с донесением прибыл, — тяжело выдохнул он. — Второй отряд добрался благополучно и приступил к восстановлению заставы…
— Вот видишь, а ты переживал за своего сына. — Ракли сделал Локлану знак, что они с Хейзитом могут уходить.
— … но первый отряд так и не обнаружен.
— Что?!
Хейзит видел, с каким трудом Ракли удалось сдержать себя в руках и ограничиться стоном отчаяния. Казалось, он забыл о посторонних, забыл о сыне, застывшем на пути к выходу из залы, забыл о разложенных на столе камнях. Последнее, очевидно, к лучшему, поскольку взгляд его сверкал такой ненавистью, что попадись ему сейчас камень под руку, он бы, не задумываясь, запустил им в любого из присутствующих.
— От кого донесение?
— От Ризи.
— Где гонец?
— Он был ранен, и его оставили на заставе у Тулли. Здесь посланник с заставы.
— Ранен, говоришь? Тэвил! Почему? Кем? Хоть кто-нибудь может мне внятно рассказать, что творится у меня под носом?
— Он…
— Зови сюда человека от Тулли! Мне надоело слушать сплошные истории о событиях, в которых никто из рассказчиков не принимал участия.
«Теперь я уже не в счет», — подумал Хейзит, надеясь, с одной стороны, что про него в суматохе забудут и он сможет узнать подробности происходящего в Пограничье, а с другой — что интерес к его детищу, столь явно только что выраженный, не рассеется под грузом плохих вестей.
Вбежал молодой виггер, слегка ошарашенный тем, что видит перед собой самого Ракли.
— Повтори, что говорил гонец Ризи. Слово в слово!
— Простите, я его не видел. С ним говорил наш начальник, Тулли. Он…
— Проклятье! — Было видно, как белеют сжатые кулаки Ракли. — Ладно, что тебе велено передать?
— Отряд до заставы дошел. Приступил к восстановлению оборонительных сооружений. Никаких шеважа по ходу отряда обнаружено не было. Следов первого отряда тоже.
— Кто же ранил гонца?
— Говорит, на обратном пути попал под обстрел шеважа. Стрелявших не видел, но две стрелы пробили ему предплечье и бок насквозь.
— То есть стрел тоже нет?
— Выходит, что так… — замялся виггер.
— Выходит, что мы даже не знаем наверняка, были ли это шеважа или кто другой! — вскричал Ракли. — Признаться, я впервые слышу о том, чтобы стрелы этих дикарей пробивали наши доспехи насквозь.
— Он снял доспехи, чтобы скакать быстрее, — уточнил виггер, сутулясь и отступая перед гневным напором Ракли.
— Превосходно! Оказывается, у меня служат не мерги, а придурки! Только они могут скакать по лесу, кишащему врагами, без доспехов. Не удивляюсь тогда, что у нас пропал целый отряд. Вероятно, они просто заблудились и на всякий случай решили форсировать Бехему. На мой взгляд, вполне правдоподобное объяснение! Тэвил! Тиван, это твои люди.
— Я разберусь, хевод Ракли…
— К сожалению, разбираться уже поздно. Свершилось! Мы потеряли целый отряд, которому ставилась задача очистить Пограничье от шеважа. Справились! Очистили! Очень может быть, что ваш простреленный в двух местах гонец — единственный, кто уцелел, и из второго отряда. Приступили к восстановлению! Когда это было? Два дня назад? Да за это время их давно могли изрешетить стрелами, тем более если те настолько сильны, что пробивают наших людей насквозь.
На Тивана было больно смотреть.
Хейзиту вспомнилось удрученное лицо Фокдана, но потом он тоже подумал о Норлане. Неужели их могла постичь та же участь, что и защитников сожженной заставы? Ведь они рассчитывали не на самостоятельные действия, для которых их просто-напросто мало, а на задачу влиться в превышающий их по численности отряд. Среди них, насколько он понимал, нет даже толком ни одного плотника. Что же Ракли предпримет теперь? Послать в Пограничье еще людей — значит, ослабить оборону замка. Если шеважа на поверку оказываются не такими дикими, какими их считали прежде, они могли именно этого и добиваться: выманить побольше вабонов в лес и перебить их порознь, а потом собраться и обрушиться на Вайла’тун. Жаль, что в последнем разговоре с Харлином он так и не задал ему прямого вопроса насчет пророчества.
— Если бы первый отряд действительно погиб, — заговорил молчавший поодаль Локлан, — они обнаружили бы место боя. Я не слышал, чтобы шеважа когда-нибудь заботились о наших павших и хоронили их или по крайней мере прятали от ворон.
Замечание сына отвлекло Ракли. Но не успокоило.
— Иными словами, ты хочешь сказать, что все в порядке, и они просто отправились куда-то погулять, пока остальные пытаются отстроить заставу? Прекрасное объяснение! Господа, я напрасно хочу отрубить вам ваши никчемные головы. Оказывается, это такая военная хитрость: прятаться от своих же в чаще леса и делать вид, будто тебя убили враги. Замечательно!
— Но мы не знаем наверняка, отец! — тоже повысил голос Локлан.
— Согласен! Наша сила в незнании! Иначе сейчас мы бы трепетали от ужаса перед надвигающейся на нас опасностью быть разгромленными какими-то дикарями. — Ракли уже ходил по зале, сцепив за спиной пальцы рук и тем как будто сдерживая себя. — Давайте забудем о том, что наши люди сейчас находятся в Пограничье, отрезанные от остального мира, и нам наверняка станет легче жить. Ты это предлагаешь?
«Раньше нужно было об этом думать, — заметил про себя Хейзит, осторожно перекладывая лиг’бурны со стола обратно в мешок. — Хотел бы я знать, отослал ли он в конце концов сигнал о тревоге на другие заставы».
— Хевод Ракли, — снова заговорил Тиван, нервно трогая косички на бороде, — я могу сам отправиться туда и все выяснить.
— Куда, в лес? Благодарю покорно — рассмешил!
— Я совершенно серьезно, хевод Ракли! У меня есть специально обученные для этого виггеры. Немного, но тем труднее нас будет заметить, пока мы не доберемся до места.
— Полагаю, они умеют превращаться в лошадей, эти твои виггеры, — отмахнулся Ракли и бросил сверкающий взгляд на сына. — Ты еще здесь? Забирай своего строителя и ступай заниматься тем, отчего всем нам будет больше пользы, чем от этих пустых разговоров. Расскажешь, что вы придумали, вечером. Или завтра. Сейчас мне некогда. Впору созывать новый совет.
— Я бы… — начал Локлан, но осекся, едва заметно поклонился и, ухватив Хейзита за рукав, потянул его вон из залы.
Когда они оказались в коридоре, Локлан в бессильной злобе рубанул рукой воздух и что-то пробурчал себе под нос. Хейзиту послышалось, что он говорит: «Не так, все не так…», но точных слов он разобрать не сумел. Не решаясь заговорить первым, он некоторое время молча следовал за своим раздраженным провожатым по извилистым лестницам башни и, только когда в лицо пахнуло свежим речным бризом, сообразил, что вновь находится на наблюдательной площадке, а над головой гулко полощется серо-желтое полотнище флага.
Локлан сел на лавку, прислонился спиной к стене и устало вытянул ноги.
— Мне жаль, что тебе пришлось стать свидетелем несдержанности отца, — внезапно заговорил он, глядя поверх головы Хейзита на чистое голубое небо. — Не знаю, что происходит с ним в последнее время, но он слишком часто стал терять самообладание. Разумеется, — покосился он на своего единственного слушателя, — я говорю это тебе потому, что доверяю, а вовсе не затем, чтобы завтра слухи об этом поползли по Вайла’туну. Похоже, нам с тобой придется держаться вместе и научиться понимать друг друга с полуслова.
— Я вовсе не против… то есть я хотел сказать, что почту это за честь.
— Говори, что думаешь, — усмехнулся Локлан, указывая на место рядом с собой. Хейзит сел. — В отличие от отца, я привык доверять людям. По крайней мере на первых порах. Мы с тобой знакомы достаточно давно, и я не вижу необходимости в лишних церемониях. Ситуация, в которую мы все попали за последние дни, действительно более чем дурацкая. Но я не считаю, что ее можно успешно разрешить, если мы будем хвататься за все сразу, как это пытается сделать мой уважаемый отец. Собирать совет! Сплошные собрания, одно за другим! Уж если сейчас кого и собирать, то только виггеров, которые знают дело и умеют держать язык за зубами. Остальные только мешают. Хотя он прав в одном: твоя задумка в любом случае может сослужить нам всем неплохую службу. Камушки получились стоящие. Ты тоже слышал, что Эдлох сказал. Не смотри, что он дурака из себя строит, это у него манера такая, но дело он знает. Заметил, как глаза у него горели? Нет? Напрасно. Он быстро смекнул, что к чему. Не переживай, мешать тебе он не станет. Его отец не для этого держит. Но ты скажи мне честно, правда ли, что эти твои лиг’бурны так сложно повторить? Или любой гончар может наделать сколько угодно?
— Любой не любой, а трудностей пожалуй что немного, — Хейзит решил подыграть собеседнику, хотя и прекрасно понимал, что приглашение к откровенности — удачная уловка. Не станет же Локлан рассказывать ему, к примеру, о переписанных свитках Меген’тора, даже если Хейзит прямо об этом спросит. Доверие доверием, но в жестких рамках. — Я удивляюсь, почему раньше меня никто до этого не додумался.
— Что для этого нужно?
— Глина. Большая печь. Формы. — Посмотрев на флаг, добавил: — Время.
— Которого у нас почти нет. — Свежий воздух благотворно сказался на настроении Локлана, и теперь он выглядел спокойным и рассудительным. — Дай-ка мне еще раз один из твоих камушков.
Пока он вертел лиг’бурн в руках, Хейзит с интересом разглядывал собравшуюся в нескольких десятках шагов от реки толпу рабочих с кирками и лопатами. Из земли торчали заранее вбитые сваи, но вбитые неглубоко. Очевидно, мешал упомянутый Эдлохом каменный пласт. Работа явно не спорилась.
— Послушай, а если мы сможем клеймить каждый камень? — спросил Локлан.
— Что? — не понял Хейзит, отвлекаясь.
— Смотри, у тебя получилась довольно гладкая поверхность. Печать на нее, даже сургучную, конечно, не поставишь, но вдавить перед обжигом что-нибудь выпуклое вполне можно.
— Можно.
— Камню это не повредит?
— Да не должно вроде. — Хейзит пока не представлял, к чему клонит собеседник.
— Ну тогда осталось подыскать достойное клеймо, — деловито потер руки Локлан. — Чтобы в глаза бросалось и второе такое никто не смог бы сделать.
Хейзит понимающе кивнул. Он догадался-таки, о чем идет речь, и оценил кажущуюся простоту выхода из положения. И все-таки не преминул заметить:
— Надо будет — сделают и второе, и третье.
— А уж об этом у нас есть кому позаботиться. — Локлан пошарил за поясом и вынул надежно спрятанный между складок кинжал с резной рукоятью. С противоположной от лезвия стороны рукоять венчала искусно выполненная бронзовая шишка, на конце которой щетинилось тремя острыми лучами не то восходящее, не то заходящее прямо в нее солнце. — Такого, насколько мне известно, нет ни у кого. Хорошее получится клеймо?
Хейзит с некоторым трепетом принял из рук Локлана показавшийся ему с непривычки тяжеловатым кинжал, внимательно осмотрел филигранную работу кузнеца и так же осторожно вернул обратно.
— Не слишком удобно, потому что будет оставлять вмятину на кромке. Но сгодится.
Локлан спрятал кинжал и хитро прищурился.
— С чего ты предполагаешь начать?
— Правильно ли я понял, что все решено и мои лиг’бурны приняты? Конец встречи с вашим отцом оказался каким-то скомканным…
— За это не переживай. Я видел, что ему понравилось. Эдлох тоже свое мнение высказал. Стоимость в целом оговорена. Работа передана мне. Теперь дело за малым: начать изготовление камней, и чем скорей и больше, тем лучше. Мой к тебе вопрос: с какого конца заходить? Сколько нужно людей? Нужно ли строить для этого специальную печь или, на твой взгляд, удобнее взять в долю кого-нибудь из гончаров со всем его хозяйством? Скажем, того же Ниеракта.
— Если бы мне дали выбирать, я бы все-таки начал с наших застав. Им каменные стены гораздо важнее, чем новые дома — здешним эделям.
— Согласен, — улыбнулся Локлан. — Хотя денежки эделей пойдут нам в доход, а заставы принесут разве что расходы.
— И сохранят жизнь многим честным вабонам, — добавил Хейзит.
— Я шучу. Само собой разумеется. — Он посерьезнел. — Как ты намереваешься решать вопрос со снабжением застав камнями? При каждой устраивать отдельное производство?
— Я уже над этим думал. — Хейзит был доволен тем, что Локлан мыслит в правильном направлении. — В любом случае на заставах своей глины нет, так что ее придется доставлять из общего карьера. С другой стороны, везти сырую глину тяжелее, чем готовые, прошедшие обжиг камни. Да и печь при каждой заставе — вещь накладная. Опять же потребуется значительно больше людей для работы. Мое предложение: делать печь одну, большую, поближе к карьеру. Тогда и следить за продажами будет сподручнее, через одни ворота все пойдет. А начать я готов хоть завтра.
— Давай лучше сегодня.
Локлан вовсе не шутил. Вскочив с лавки, он стал деловито прохаживаться по площадке, то и дело поправляя спадающие на лицо пряди. Таким он был особенно похож на своего отца.
— Как ты понимаешь, — продолжал он, — хотя меня и назначили ответственным, руководить всем придется тебе. Если ты, конечно, не боишься. — Утвердительный кивок насупившегося Хейзита остался незамеченным: Локлан смотрел вдаль, на скрытые за дымкой горы. — Я же буду тебе всячески помогать и устранять всевозможные препятствия, которых может оказаться больше, чем мы бы хотели. Для начала давай решим, кто нам нужен еще. На улице это можно делать?
— Нет. Печь должна быть под крышей. Считайте, что нам предстоит построить большую гончарную мастерскую.
— Все понятно, можешь не уточнять. Тогда я дам тебе в помощники Ниеракта. А он уж сам подберет плотников и печников, кого сочтет подходящим. До поры до времени мы даже его не будем посвящать в то, что задумали на самом деле. Чем меньше посторонних об этом знает, тем на первых порах лучше. Только ты должен точно знать, что именно нужно делать, поскольку советоваться будет не с кем. Хотя, если хочешь, я с Ниерактом поговорю, и он станет нем как рыба.
— А как же его собственная мастерская? Ему ведь придется на время забросить собственные дела.
— У него, насколько мне известно, есть достойный преемник. Парню не мешало бы поработать самостоятельно. Шилох, кажется, его зовут?
— Вроде бы. — Хейзиту вспомнился толстенький и вихрастый подельщик Ниеракта.
— А потом — не задарма же он будет на нас работать. Почитай, больше, чем на торговле своими кувшинами и тарелками, получит.
Хейзит почувствовал, что наступает удобный момент, чтобы обговорить еще один немаловажный вопрос. Отцовская природа звала его взяться за дело без оглядки, немедленно, чтобы только принести пользу дорогим его сердцу соплеменникам. Материнские же черты его характера требовали не забывать и о собственной выгоде. Отец, бывало, мог спокойно отказаться от денег даже за сложную работу, если считал, что выполнить ее было его долгом. Мать — никогда. Щедрой она умела быть разве что по отношению к своим детям.
— Локлан, как мы будем делить заработанное? Наверное, я понимаю, об этом еще рано говорить, но раз уж вы сами об этом начали…
— О деньгах говорить никогда не рано. И если ты думаешь, что в то время, пока ты лепил свои камни, я об этом не думал, то ошибаешься. Правда, я не знал до конца, что у тебя получится, но теперь вижу, что оказался прав. Все очень просто. И простота заключается в том, что, как ты сам выразился, все наши камни будут лениться по одной форме. То есть они будут одинаковыми. И потому я предлагаю сделать их мерилом наших интересов.
— Не понимаю, — признался Хейзит.
— Посуди сам. Поскольку все камни одинаковые, мы на все можем установить одинаковую цену. Тогда нам достаточно вести учет проданных штук. Большинству работников нашей каменной «пекарни» я бы положил обычное жалованье, а кого-то взял бы в долю. Разумеется, тебя. Может быть, Ниеракта, если мы решаем, что он нам подходит. С Эдлохом и прочими столующимися при замке я сам все решу.
— С Эдлохом?
— Ну кому-то же надо будет дать нам своих людей, получать заказы на строительство, перевозить камни и так далее. Кроме того, все это придется довольно строго охранять. Расходы неизбежны. Но это я, повторяю, беру на себя. Тебе же как главному в этом деле я предлагаю каждый десятый лиг’бурн. Что скажешь?
Локлан явно ждал потока благодарности за подобную щедрость, однако Хейзит только удивленно хлопал глазами. Заметив наступившее молчание, Локлан оторвался от созерцания гор, посмотрел на собеседника и рассмеялся.
— У тебя вид обиженного ребенка, друг мой! Пора научиться скрывать свои чувства. Ладно, ладно, не куксись! Вижу, что ты опять меня неправильно понял. Я имел в виду, разумеется, не сами камни, от которых кошелек, естественно, не становится туже, а то, сколько они стоят. На самом деле я говорю об очень и очень больших деньгах. Причем не забудь, что ты не вкладываешь в них ничего, кроме своих знаний и времени, тогда как оставшиеся деньги идут на покрытие всех расходов.
— Да нет, я все прекрасно понимаю…
— И тем не менее послушай, чтобы потом не переспрашивать. Каждый десятый камень означает, что после продажи сотни камней ты получаешь десятую часть их стоимости. Если Эдлох не ошибся в своих расчетах и у нас камни пойдут, скажем, по шесть силфуров за штуку, вот уже, считай, шестьдесят у тебя в кармане. Неплохо?
Хейзит отчетливо ощутил, как что-то поднимает его невесомое тело в воздух и он отправляется парить в свободном полете над Вайла’туном, над рекой, в безбрежную вышину голубого неба, и оттуда взирает на себя самого, потрясенного, безмолвно застывшего под обвисшим флагом, поглупевшего и безмерно счастливого.
— Совсем неплохо, — сказал он, когда вновь обрел способность говорить, в чем ему оказали посильное содействие все те же материнские черты. — С тысячи лиг’бурнов это получается шесть сотен силфуров. Да, совсем неплохо. — Что касается матери, то, насколько он знал, такие деньги она получала после оплаты всех расходов в лучшие месяцы, когда от посетителей таверны не было отбоя. А что такое тысяча камней для строительства? Тот же Эдлох назвал цифру десять тысяч для одного дома эделя. А сколько таких домов потребуется в одном только Вайла’туне! — Я согласен.
— А я уж думал, что откажешься, — рассмеялся Локлан и похлопал вконец растерявшегося Хейзита по плечу. — Олак! — Слуга не заставил себя долго ждать. Хейзит подумал, что вот человек, который наверняка слышал и теперь знает все их секреты. Только уж пусть о его доле заботится сам Локлан. — Ты ведь знаешь гончара Ниеракта, мастерская которого стоит поблизости от мельницы Брома на обводном канале?
— Знаю.
— Отправляйся к нему или пошли кого-нибудь из своих людей и передай, чтобы сразу же шел в замок. Мы будем его ждать. Это крайне важно.
— Я понял. — Олак помялся. — Если я вам пока не нужен, то лучше мне отправиться к нему самому. Так быстрее будет.
— Вот и отлично. Постой! Скажи ему, чтобы на время передал дела своему подмастерью, поскольку я хочу предложить ему кое-что серьезное. Подробностей ты не знаешь.
— Передам.
Слуга с легким поклоном исчез.
— Подозреваю, что у него в Вайла’туне завелась очередная подружка, — усмехнулся Локлан. — Сам того не замечая, он последнее время использует любой предлог, чтобы вырваться из замка.
В этот момент каждый подумал о своем: Локлану представилась снова связанная по рукам и ногам и отчаянно ругающаяся на птичьем языке пленница, а Хейзиту — одинокая наездница, которую он до сих пор не встретил на узких улочках Вайла’туна. Специально искать он ее конечно же не станет, но увидеть хоть одним глазком — совсем не прочь. Хотя бы ради того, чтобы удостовериться в отсутствии спутников.
— Что мне делать теперь, пока Ниеракт не подошел? — спросил он, с грустью отогнав чарующее видение.
— Прежде всего ты должен получить назначение.
— Назначение?
— Не будешь же ты каждый раз просить меня снабдить тебя верительной грамотой. — Локлан обвел прощальным взглядом округу и направился к лестнице вниз: — Пойдем, я представлю тебя Скелли.
От внимания Хейзита не ускользнуло, что при упоминании этого имени Локлан брезгливо поморщился.
Они проделали весь обратный путь со стены в башню, прошли мимо Тронной залы, за дверями которой звучали раскаты голоса Ракли, вышли на противоположную лестницу и неожиданно для Хейзита пошли не вверх, а вниз. Ему почему-то представлялось, что хранилище свитков должно находиться выше всего остального, а тем более не на этаже хозяйственных помещений. Однако они миновали и их, и но крутой узкой лестнице спустились в подземелье. Отовсюду веяло холодом, и Хейзит вспомнил, как слушал рассказ Харлина, сидя у него в подполе. Вероятно, отец строил Харлину жилище по образу и подобию Меген’тора, правда, здесь благодаря приподнятости над рекой холод был сухим, а не влажным, как под землей Вайла’туна.
— Ты знаешь, куда мы идем? — оглянулся через плечо Локлан.
— Догадываюсь. Скелли, если не ошибаюсь, служит главным писарем.
— Служил. Теперь он не только главный писарь, но и особо приближенный к моему отцу человек. Чему я, между нами говоря, не слишком рад. Лучше бы каждый занимался своим делом. Раньше он просто выписывал грамоты на тех, кого ему называли, а сейчас ему, видите ли, нужно самолично со всеми видеться и определять, насколько ты или кто другой благонадежен. Но таково распоряжение Ракли, а я ему пока перечить не собираюсь.
Хейзит машинально подмечал изменения тона собеседника, пытаясь понять, на чьей стороне его нынешний начальник. Пока выходило, что он сохраняет активный нейтралитет, критикуя отца и его сподвижников, но и не отказываясь в нужную минуту прибегать к их помощи. Вот бы представить себе, что изменится в Торлоне, когда Ракли рано или поздно почиет-таки с миром, дай ему боги долгих зим жизни! Но Хейзит слишком мало знал о подковерной жизни замка, чтобы иметь возможность взвесить силы сына и отца. Да и не очень-то хотелось ему в этом копаться. Сейчас он был окрылен уже одним тем, что тяжелый камень, с которым он проснулся утром в предвкушении предстоящего разговора, как-то сам собой упал с плеч, и дальнейший ворох забот выглядит вполне подъемным. Правда, если при этом сосредоточиться на изготовлении лиг’бурнов, вместо того чтобы отвлекаться на то, кто с кем и почему ведет такую, а не иную игру. Разумеется, игры сильных мира сего тоже важны, от них многое зависит, ведь решать в конечном итоге все приходится людям, наделенным властью, но, попытался тяжело вздохнуть улыбающийся про себя Хейзит, негоже строителю указывать пахарю, как ловить рыбу.
Размышляя так, он не мог не любоваться неброской красотой и мощью подземного коридора, по которому они вот уже некоторое время целенаправленно кружили. Представляя себе, как все это когда-то давным-давно пробивалось в твердокаменной породе скалы, он искренне восхищался упорством и мастерством своих предков-каменотесов. Чтобы построить такое, требовалось работать каждый день и не одну зиму. Стены, как и пол, выглядели совершенно гладкими, как будто их ко всему прочему еще и специально отполировали. Потолка видно не было: постоянно горевшие здесь факелы зачадили его, и создавалось странное ощущение, словно над головой — пустое пространство. Хейзит с трудом сдержался, чтобы не проверить это ощущение рукой, однако вовремя спохватился, что после такой «проверки» ему едва ли удастся найти пемзу и воду, чтобы руку отмыть. На рукопожатие при знакомстве с главным писарем он не слишком рассчитывал, однако и поддерживать расхожее представление о строителях как о людях вечно в чем-то измазанных и моющихся разве что по большим праздникам, ему вовсе не хотелось.
Встречу со Скелли он представлял себе туманно, однако ему почему-то виделся эдакий внешне добродушный толстяк с хитрыми маленькими глазками, сидящий за большим столом, заваленным свитками, что-то жующий и пишущий длинным гусиным пером при свечах. Вероятно, потому, что Локлан высказался по отношению к нему с неприязнью. А что больше всего раздражает виггеров в окружающих, как не полнота и обжорство?
Единственное, что он, как оказалось, угадал, была улыбка Скелли. Хотя на его лице она едва ли означала добродушие.
Поначалу Хейзит даже не понял, что они наконец-то пришли. Хранилище, если это было именно оно, являло собой продолжение коридора, вдоль одной из стен которого тянулись высокие буковые полки, сплошь уставленные кожаными бочонками, помеченными неразборчивыми надписями. Вдоль полок с мрачным видом ходили двое людей в плащах с надвинутыми на самые брови капюшонами, что-то выискивая среди бочонков, а еще один стоял на приставной лестнице и читал развернутый чуть ли не до самого пола свиток. Хейзит решил, что он и есть Скелли, однако Локлан, поздоровавшись со всеми одновременно, прошел дальше. Писари поприветствовали его в ответ, хотя и не так учтиво, как того следовало ожидать. Судя по всему, текущие дела представлялись им важнее признания в глазах сына хозяина замка. А может быть, они считали, что подземелье и замок — два разных мира, неподвластных один другому?
По струнке перед Локланом вытянулся разве что широкоплечий, облаченный в доспехи страж, уныло дежуривший в месте раздвоения коридора.
— Скелли у себя? — поинтересовался Локлан, делая при этом вид, будто его ничуть не коробит необходимость задаваться подобными вопросами в собственном доме.
Страж кивнул и церемонно отступил в сторону. Его настороженный взгляд Хейзит расценил как тоску по общению с обитателями внешнего мира. Стоять здесь, в холоде, целыми днями нюхая затхлый воздух свитков, — удовольствие для избранных. Себя Хейзит к таковым отнести не мог. Его тянуло на улицу, на свободу, и если не в толпу людей, то уж, во всяком случае, к друзьям. Здесь он их явно не найдет.
Это стало тем более очевидно, когда, пройдя еще несколько шагов по второму коридору, они вошли в ничем не отгороженный закуток и там, почти в пустой келье, обстановку которой составлял сундук да крохотный стол, похожий на те, что наиболее усердные хозяйки используют как подставки для цветов, обнаружили паукообразного хиленького старичка с изъеденным глубокими морщинами маленьким лицом, казавшимся еще меньше оттого, что с него на вошедших смотрели неправдоподобно большие немигающие серые глаза. Схожесть с пауком ему придавали не только сухие тонкие руки, которыми он, не сходя с сундука, при желании мог достать до всего, что находилось в келье, но и принятые Хейзитом в первый момент за оборванную паутину длинные волосы и колышущаяся при малейшем дуновении бороденка.
По тому, что ему приходилось слышать раньше, Хейзит предполагал, что Скелли должен быть если и не молодым, то уж, во всяком случае, моложе Харлина, однако с первого взгляда впечатление складывалось обратное. «Вот что значит делать всем гадости и жить вдали от людей и солнца», — ехидно подумал он, сгибаясь в почтительном поклоне.
— Скелли, это Хейзит, наш новый строитель, — заговорил между тем Локлан, торопясь побыстрее покончить с ненавистной формальностью и вернуться к делам. — Ракли назначил его руководить одним важным проектом, и нам нужно, чтобы Хейзит имел возможность постоянного доступа в замок и Меген’тор. От этого теперь многое зависит.
— Хейзит? — вяло переспросил Скелли, вперившись в юношу немигающим взглядом, отчего тому стало не по себе. — Но ведь я уже выписывал на тебя верительную грамоту.
— Правильно, а теперь ему нужно право не разового, а постоянного входа, — повысил голос Локлан, едва скрывая раздражение.
— Я полагаю, мы сейчас сами постараемся разобраться, что к чему, — не глядя на него, продолжал Скелли. — Скажи мне, уважаемый Хейзит, каким таким делом ты намерен заняться, что тебе придется всякий раз являться в замок?
— Я… мне… — Хейзит понятия не имел, может ли он доверять столь важный секрет запершемуся в подземелье пауку, однако стоявший рядом Локлан хмуро молчал, а это означало, что говорить ему не запрещено. — Мне предстоит организовать новое для Вайла’туна производство. И это важно…
— Какое производство? — Скелли смотрел с наивным вниманием, как большой ребенок, которому родители решили объяснить, каким образом он появился на свет. — У нас в Вайла’туне производят многое, но далеко не все мастера просят, чтобы их пускали сюда днем и ночью.
— Хейзит ничего не просит, — снова вмешался Локлан. — Это мне нужно, чтобы он бывал здесь всякий раз, когда это потребуется.
Скелли сделал паузу и воспользовался ею для того, чтобы медленно перевести взгляд на говорившего. Он поднял длинный сучковатый палец и стал наматывать на него кончик бороды. Хейзит подумал, что борода вот-вот оторвется.
— Насколько я понимаю, наш новый строитель является таковым уже не в первом поколении. Мне кажется, я даже вспоминаю имя его покойного отца, Хокана. Очень жаль, что он не дожил до этого знаменательного дня. — С этими словами Скелли пошарил в неприметном углублении в стене и достал баночку с чернилами, удивительной красоты перламутровое перо и маленький кожаный свиток. Открыв крышку и макнув кончик пера в чернила, он сделал одному ему понятную пометку в свитке. — Что ты собираешься производить?
— Я нашел способ изготавливать камни.
— Очень хорошо, — еще пометка. — Где ты сейчас живешь?
— У матери. В таверне «У старого замка».
— «У старого замка», — повторил Скелли, продолжая что-то записывать. — У тебя есть жена?
— Нет пока, — удивился вопросу Хейзит.
— Но есть сестра.
— Откуда вы знаете?
— Как ее зовут?
— Велла.
— Так, Велла. Очень хорошо. Ты будешь продолжать жить с ними или переберешься на время в замок?
Хейзит замялся.
— Он будет жить там, где работает, — ответил за него Локлан.
— То есть в замке?
— То есть поблизости от карьера. Мы начинаем строить там большую мастерскую.
— Понимаю: камни из глины. Очень интересно.
«В проницательности ему не откажешь, — подумал Хейзит. — Да и говорит так, будто для него это само собой разумеется, и ничего нового он не услышал. И не скрывает этого».
— Тебе уже назначили жалованье?
Хейзит с сомнением посмотрел на Локлана. Тот покачал головой и пояснил:
— Оно будет определено позже, когда мы построим мастерскую.
— Об этом стоит позаботиться в первую очередь, — наставительно заметил Скелли. — Кто еще примет участие в работе?
— Разве это относится к делу? — Голос Локлана звучал натянуто, как тетива, готовая вот-вот лопнуть.
— Да будет вам известно, — перламутровое перо замерло в воздухе, — что моя обязанность — заносить все мало-мальски стоящие события в нескончаемую летопись Вайла’туна. И сдается мне, что ваше смелое начинание по нынешним временам выглядит вполне того достойным. А потому я нуждаюсь в подробностях происходящего. Кто еще примет участие в работе?
— Мы пока не решили, — уклончиво ответил Хейзит. — Кто-нибудь из гончаров.
— Когда решите, не посчитайте за труд сообщить мне. Будем честны перед нашими потомками.
Скелли отложил перо, закрыл чернильницу и подул на свиток. Заметив, что оба гостя чего-то ждут, ответил им насмешливым взглядом и сказал:
— Все. Ваша просьба удовлетворена.
— Ты ничего ему не дашь? — напомнил Локлан. — Мы ведь пришли за пропуском.
— Раз вы настаиваете. — Скелли покрутил кончик бороды. — Хотя теперь в этом немного смысла. Я как раз ввожу новую систему пропусков. — Он снова запустил руку в углубление, порылся в нем, нащупал, что искал, и к немалому изумлению Хейзита извлек красивый пестрый шнурок. — Времена нынче пошли сложные. Вайла’тун разрастается. Но я считаю, что это не должно стать причиной отгораживания от него, — бормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Просто нужно лучше следить за порядком. И за теми, кто его нарушает. Вот, Хейзит, возьми и повяжи его вокруг левого запястья. Охрана не будет препятствовать тебе. Этот пропуск даст тебе проход повсюду, даже сюда, в хранилище.
— А стражи о нем точно знают? — с сомнением поинтересовался Локлан. — Что-то мне про такое слышать не приходилось.
— Вы были в это время в Пограничье. Я выполняю распоряжение Ракли, — добавил Скелли, как бы оправдываясь. — Многие уже носят подобные тесемки. Вы, наверное, просто не обращали внимания.
— В следующий раз я был бы признателен, если б ты вовремя ставил меня в известность. — Локлан повернулся, собираясь уходить.
— Кстати, — бросил ему вслед Скелли, — я слышал, будто ваша пленница заговорила. Причем на языке вабонов. Если вас не затруднит, я бы тоже попросил как-нибудь сообщить мне подробности ее рассказов. Явление, прямо скажем, необычное, стоит занести в летопись.
Локлан, не оглядываясь, кивнул и вышел. Поспешивший следом за ним Хейзит почувствовал себя так, словно оказался между кремнем и хворостом. За откровенную неприязнь к себе Скелли платил сыну Ракли холодным презрением.
Они в молчании прошли мимо еще более погрустневшего стража, мимо полок с бочонками, в которых, как теперь сообразил Хейзит, покоились свитки, и, только когда коридор остался позади, Локлан заговорил снова:
— Он, видите ли, знает, что она заговорила! Тэвил! Держись от него подальше. Покажи-ка, что он тебе дал.
Хейзит разжал кулак и сам впервые как следует рассмотрел шнурок. Он был короткий — как раз чтобы в один оборот обвязать запястье — и сплетен из нескольких крашеных нитей. Плетение выглядело настолько замысловато, что, перехлестываясь, нити рождали затейливый узор, похожий на нечитаемую надпись.
Локлан повертел шнурок в руках и вернул Хейзиту:
— Занятная вещица. Помочь повязать?
— Я как-нибудь сам, потом. — Хейзит спрятал шнурок за пазуху. Ему не хотелось, чтобы Локлан подумал, будто он гордится подарком. — Вы думаете, Ниеракт уже пришел?
— Сомневаюсь. Хотя согласен, что несколько минут в подземелье могут показаться вечностью.
Поднявшись на стену, они увидели гонца с заставы Тулли. Покачиваясь от усталости, тот вышел из башни и направился в сторону казарм. Гонцам в замке полагался отдых и кров.
— Похоже, парень просидел весь совет, — заметил Локлан, машинально приветствуя проходивших мимо стражников с арбалетами. — Натерпелся, бедняга, от моего взбалмошного родителя. А вон, кажется, ты оказался прав. Они, наверное, всю дорогу бегом пробежали.
Локлан имел в виду две фигуры, уже перешедшие мост и миновавшие первые ворота. В спешащей впереди угадывался Олак. За ним, судя по кожаному переднику и загорелому торсу, шагал гончар. Локлан помахал им рукой. Олак оглянулся на спутника, и оба пошли еще быстрее.
— Он даже не дал ему переодеться, — усмехнулся Локлан. — Ну да ничего, хотя Ниеракт и не карлик, мы ему что-нибудь подыщем. Будет смотреться не хуже любого из моих эльгяр.
Хейзит подумал, стоит ли, не откладывая, завести разговор об Исли, которому он при их недавней встрече намекнул на возможность более выгодной работы, чем перевозка рыбы. Несмотря на тревожные известия из Пограничья и общение со Скелли, Локлан пребывал в хорошем настроении. Собственно, даже на заставе Граки Хейзит не помнил, чтобы Локлан когда-нибудь унывал или выглядел грустным. Он был явно не из тех, кто считает наморщенный лоб, сдвинутые брови и хмурый вид признаком ума и высокого положения.
Налетевший порыв ветра донес до них тревожный запах костра. Хейзит поискал глазами его источник, однако вокруг все было безмятежно. Кто бы знал, что сейчас происходит в этих зеленых чащах? Неужели шеважа действительно отважатся выйти из леса и обрушиться на Вайла’тун? Наверное, когда-нибудь это произойдет, если их соберется так много, как судачат в таверне. Хорошо бы к тому времени Вайла’тун стал каменным.
Чтобы не повторились события вчерашней ночи. Говорят, шеважа в пять раз больше, чем всех вабонов. Слухи, конечно, ведь никто их не считал. Но кто знает, быть может, на самом деле их больше не в пять, а в десять раз.
— Вижу, вам удалось пройти без лишних проволочек, — сказал Локлан, кивая Олаку и пожимая сильную руку смутившегося Ниеракта. — Даже не запыхались.
— А кто бы мог нам помешать? — поинтересовался Олак, по привычке отступая в сторону и отворачиваясь, чтобы незаметно перевести дух.
— Да Скелли тут похвастался перед нами тем, что ввел, оказывается, в обиход какие-то шнурки. Хейзит, покажи. Ты когда-нибудь такие видел?
Олак удостоил шнурок равнодушным взглядом и кивнул:
— Я слышал про них. Не знаю, какой от них прок, но лучше не выбрасывать. По крайней мере до тех пор, пока Скелли не придумает чего-нибудь еще более важного и интересного.
— Ниеракт, как ты? — Локлан похлопал улыбающегося гончара по широкому плечу. — Давненько не виделись.
— Да уж, хелет Локлан, почитай, с прошлой зимы. Вы тогда еще совсем безбородым были. А теперь… простите, я, кажется, глупости говорю… Вы хотели меня видеть?
— Непременно. — Зная добродушный нрав гончара, Локлан пропустил намек на свой возраст мимо ушей. При иных обстоятельствах он посчитал бы это обидой и обязательно нашел бы как отплатить сторицей. — Ты ведь знаком с Хейзитом?
«Причем гораздо лучше, чем тот — со мной», — подумал Ниеракт, кивая и протягивая Хейзиту руку со словами:
— Ну как глина, пригодилась?
Именно об этом мы и хотели вести разговор, — сказал Локлан. — Кстати, Хейзит, где ты оставил свой мешок? Ты разве брал его к Скелли?
— Наверное, он лежит на вашей наблюдательной площадке. Я сбегаю, заберу его.
— Не нужно, лучше мы все туда отправимся. Там нам никто не помешает посвятить Ниеракта в наши задумки и выслушать его мнение. Олак, тебя не затруднит принести нам вина? А потом, если хочешь, можешь сходить в Вайла’тун погулять. Нам предстоит долгий разговор, и в ближайшее время ты мне едва ли понадобишься.
— Благодарю, но я бы предпочел остаться в замке, — ответил слуга и отправился в кладовую выполнять поручение.
«Какого рожна от меня сегодня норовят избавиться, — рассуждал он по пути. — Еще день как следует не начался, а меня уже второй раз посылают в Вайла’тун. Что я там забыл? Ведь не думает же он серьезно, что у меня там кто-то завелся. Лучше бы сам построже за своей девицей рыжей присматривал».
Олаку вспомнилась нелицеприятная картина, свидетелем которой ему пришлось стать, когда они вместе с Фредой и тремя служанками «покрепче», как просил Локлан, открыли дверь его покоев и застали там совершенно неодетую, если не считать распущенной гривы огненных волос, пленницу, которая, вооружась ножкой разломанного в щепки стула, попыталась вырваться на свободу. Самому себе Олак не мог не признаться, что в первый момент ему изменило хладнокровие. И даже не потому, что без одежды пленница являла собой поразительное зрелище, сочетая в себе пропорции гибкого и мощного бойца с весьма соблазнительными формами девушки. Олака поразила та животная естественность, с какой она вихрем налетела на вошедших, орудуя тупой палкой ничуть не менее умело и опасно, чем какой-нибудь помощник свера — остро отточенным копьем.
Бедная Фреда и одна из служанок получили страшные удары и лишились чувств, и если бы не кинжал Олака, которым он, изловчившись и перехватив обе руки девушки сзади, для острастки порезал ей шею, еще неизвестно, какой урон она успела бы нанести замку. Хорошо, что Ракли обо всем этом никогда не узнает. Иначе не миновать Локлану горького расставания со своей пленницей, которую ждала бы не только казнь, но и предшествующие ей зверские пытки всеми мыслимыми и немыслимыми способами: уж больно велика теперь потребность Ракли в достоверных сведениях о замыслах шеважа. Тем более что Локлану, похоже, удалось каким-то образом разговорить строптивую девицу. Причем на языке вабонов. Это обстоятельство, если только здесь не было подвоха или шутки, на которые разудалый Локлан был горазд даже в самые ответственные моменты своей жизни, представлялось Олаку неразрешимой загадкой.
Правда, сам он, как и многие жители Малого Вайла’туна, а тем более замка, которым перевалило за пятьдесят зим, знал несколько расхожих слов на неудобном для произношения языке шеважа в память о том времени, когда вабонами твердо, но последовательно правил Гер Однорукий, и некоторым из пленных дикарей было позволено жить среди своих поработителей. Однако он и представить себе не мог, чтобы кто-то из шеважа да еще сегодня, в пору наиболее напряженного противостояния между обоими народами, не только получил возможность, но и удосужился выучить речь заклятых врагов. Последние зим десять, а то и пятнадцать шеважа и вабоны видели друг друга разве что через натянутые луки, и единственным словом, которое с грехом пополам могли запомнить рыжие лесные демоны, был клич «Сигора! Победа!». Правда, едва ли те, кто его слышал, могли передать его соплеменникам, поскольку он означал, что вабоны взяли верх и что противник разгромлен. А поскольку проку от пленных Ракли больше не видел, вабоны добивали любого, кто подавал хоть малейшие признаки жизни. Олак знал об этом не понаслышке и был уверен, что приказ выполняется неукоснительно. Знал, вернее, догадывался он и о том, что хитрый Ракли в свое время предпринимал попытки заслать в Пограничье лазутчиков, которым предписывалось втереться в доверие к шеважа и, пользуясь природным сходством, выражавшимся в рыжих волосах, зажить жизнью дикарей, выполняя задачу глаз и ушей вабонов. Насколько эти попытки оказались удачными, Олаку слышать не приходилось. Судя по тому, что творилось в Пограничье теперь, Ракли был застигнут врасплох. Скорее всего, бедных лазутчиков быстро распознали и уничтожили в отместку за гибель пленных соплеменников. Хотя, если никто никого не вводит в заблуждение и рыжая бестия в самом деле может сказать что-то членораздельное, не результат ли это ее знакомства с кем-нибудь из лазутчиков? Подумав еще, Олак сам ответил на свой вопрос отрицательно: не мог лазутчик, каким бы чудом ему ни посчастливилось остаться в живых, рисковать всем, открывая врагам свое происхождение. И уж тем более учить дикарей вражескому языку. Если только…
— Вина для Локлана! — бросил он виночерпию, молоденькому пареньку, сыну одной из поварих. И пока тот переливал через воронку содержимое одной из початых бочек в пузатую бутыль, добавил: — Крыс больше не видел?
— Совершенно не видел, вита Олак! — испуганно замотал головой мальчуган. — Ума не приложу, как они могли здесь оказаться. Мы всегда держали здесь трех кошек. Теперь их пять.
— А ты не знаешь разве, что некоторые кошки боятся крыс? — Олак подхватил бутылку за перевязанное кожаной бечевкой горлышко и проверил плотность пробки. — Лучше поймай лису и запри ее на ночь-другую.
— Лису?
— А ты попробуй.
Олак поспешил обратно.
… если только шеважа не додумались до того, чтобы побить вабонов их же тайным оружием. Для этого им нужно переловить шпионов Ракли и сохранить им жизнь с условием, что те в свою очередь будут обучать их лазутчиков, которых потом зашлют в Вайла’тун. Если уже не заслали. Конечно, рыжие вабоны наперечет, на них смотрят косо, но ведь они все же есть. Обязательно нужно будет при случае поделиться своими сомнениями с Локланом.
Олак, конечно, не был откровенен в своих размышлениях до конца. Даже перед самим собой. Вероятно, воспитание и опыт изворотливости в непростых условиях придворной жизни сделали свое дело, и он научился не говорить то, во что верил, а верить тому, что говорил.
Последнее время его действительно тянуло в Вайла’тун. И причиной тому, как правильно догадывался Локлан, была женщина. Однако совершенно не в том смысле, какой обычно вкладывается в подобную догадку.
Олак совсем недавно заново обрел дочь. И произошло это настолько неожиданно для него самого, что он сразу не успел признаться в этом Локлану, а теперь и признаваться было как-то неудобно. Вкратце же его история, начавшаяся зим за двадцать с лишним до описываемых событий, сводилась к следующему.
Как и многие из тех, кто мог себе это позволить, Олак имел двух жен. Собственно, второй женой он решил обзавестись, когда выяснилось, что его любимая красавица и певунья Лайла, сколько ни старайся, неспособна иметь детей. У вабонов жить без детей было не принято. Женщине еще куда ни шло. Но не мужчине. Для того, в частности, чтобы дать бездетным мужчинам шанс, и существовала традиция брать в дом вторую, а подчас и третью жену. Олаку в этом смысле, можно сказать, крупно повезло. Брат Лайлы погиб в Пограничье, сделав вдовой приятную во всех отношениях молодую женщину по имени Адара. Лайла против нее тоже ничего не имела, и скоро под одной крышей зажили все четверо, поскольку у Адары уже был маленький сын от погибшего мужа. Он-то и явился причиной последующих злоключений Олака. Как известно, все та же традиция предписывала, чтобы рожденные во втором замужестве дети были мальчиками: девочек у вабонов был извечный переизбыток. Если все-таки рождалась девочка, родители безропотно соглашались на то, чтобы ее с первых же дней отдавали в приют, называемый Айтен’гардом, то есть Обителью Матерей.
О том, что происходило с сиротой дальше, в народе обычно помалкивали, хотя, как водится, где тайна, там и слухи. Поговаривали, что девочек готовят к служению культу легендарных женщин-героинь, слава которых в обычной жизни была несоизмеримо меньше, чем у общепризнанных героев. Злые языки утверждали, что все это только ширма, а на самом деле питомицы Обители предназначаются для плотских утех хозяев замка и их ближайших сподвижников. Выдвигались предположения и совмещавшие обе точки зрения: о том, что Обитель потому и посвящена матерям, что из девочек воспитывают культовых хорен, предназначение которых — ублажать избранных мужчин и рожать детей для всеобщего блага. Как бы то ни было, ткани, изготовленные в Обители руками бедных сирот, котировались на рыночной площади выше остальных, а сшитые из них наряды носились разве что по большим праздникам. Находился Айтен’гард на территории Большого Вайла’туна и никем, кроме самих его обитательниц да зарослей дикого винограда, специально не охранялся, правда, со стороны он походил на перенесенную из Пограничья заставу: те же высокие стены из бруса, тот же ров, тот же подъемный мост. Внутрь его не проникала ни одна посторонняя душа, а рассмотреть происходившую в нем жизнь сверху, даже со стен замка, не представлялось возможным. Только пожилые настоятельницы иногда пересекали ров кто на телеге, кто верхом и отправлялись с товаром на рынок. Никто не видел, чтобы они возвращались обратно, груженные покупками или просто съестными припасами. Вероятно, хозяйство Айтен’гарда снабжало его обитательниц всем необходимым. Хотя подобная завидная независимость от внешнего мира порождала слухи о том, будто Обитель соединена с замком разветвленной сетью подземных ходов.
Ничего этого Олак наверняка тоже не знал. Он знал лишь о том, что единственный рожденный ему Адарой ребенок оказался девочкой, которую сам он, неукоснительно соблюдавший все законы Вайла’туна, немедленно завернул в пеленки и со слезами отчаяния передал в руки тех, кто открыл перед ним узкую калитку в воротах Айтен’гарда. Они с Адарой только и успели что дать малышке имя — Орелия, поскольку ее жиденькие кудряшки отливали золотом. Первое время Олак не находил себе места и утешался лишь тем, что Адара достаточно молода для новой попытки. Однако миновала одна зима, за ней пришла вторая, а живот Адары оставался плоским. К концу третьей зимы стало ясно, что она бесплодна. Знающие люди объяснили Олаку, что такова, видать, его судьба. Брать в дом еще одну жену он не мог и не хотел, приемный сын подрастал и исправно звал его отцом, а потому Олак махнул рукой и сосредоточил все свои мысли и чаяния на службе у Ракли. Тем более что после расправы над бедным Ломмом, в жалкой судьбе которого ему пришлось принимать непосредственное участие, Олак приказом свыше был приставлен к Локлану и совершенно потерял счет времени. Молодой хозяин требовал постоянного к себе внимания, не переносил, когда его распоряжения выслушиваются вполуха и выполняются с ленцой, как то сходило с рук у Ракли. Одним словом, Олак из хорошего бойца с опытом лесных налетов на стоянки шеважа медленно, но верно превращался в стареющего мальчика на побегушках. Он отдалился от дома, проводил большую часть дня в замке и постепенно дошел до того, что вспоминал о женах и приемыше только тогда, когда получал очередное жалованье и должен был часть его отправлять в семью.
Нельзя сказать, чтобы ему нравилось такое существование, но он воспринимал его как данность и не мечтал о лучшей доле. Да и жалованье Локлан положил ему куда лучше, чем было при Ракли. Локлан вообще оказался куда более открытым, простым и предсказуемым хозяином, чем его часто самодурствующий отец. Дома же Олака не держало ровным счетом ничего. Получив как-то под вечер известие о том, что вся его семья трагически погибла, он преспокойно улегся спать в своей скудно обставленной келье на верхнем этаже Меген’тора, справедливо решив, что слезами горю не поможешь, а выспаться не помешает, поскольку на завтра намечался ранний подъем и вылазка на заставу этого крепыша Тулли с помидорами вместо щек. Поблизости от нее накануне были замечены следы шеважа. Ночью ему, вероятно, снились сны про Лайлу и Адару, потому что проснулся он засветло со слипшимися от слез веками. После возвращения из кратковременного похода, не увенчавшегося успехом, он узнал подробности произошедшего. Грибы, которые так любила готовить Лайла, оказались отравленными. Всех троих обеспокоенные соседи нашли в доме лежащими вокруг обеденного стола.
Потрясенный мужеством слуги, который даже не удосужился сообщить о постигшем его несчастье, чтобы не путать планы хозяина: во что бы то ни стало поймать хоть кого-нибудь из дикарей, никогда прежде не подступавших настолько близко к Вайла’туну, Локлан распорядился провести расследование причин отравления и найти виновных. Виновных нашли среди рыночных торговцев. Олак подозревал, что все это лишь несчастный случай, и никого не винил, однако допрос с пристрастием показал, что отравление вовсе не было трагической случайностью: один из родственников Адары, решивший, что одинокие женщины вряд ли когда дождутся своего отрешившегося от мирской суеты мужа, хотел таким образом завладеть освободившимся домом. Его, а также незадачливых торговцев казнили прямо там же, на рыночной площади, чтобы остальным было неповадно зариться на чужое добро. Из окон своего опустевшего дома Олак отрешенно наблюдал за тем, как коленопреклоненным преступникам отрубали кисти рук, вырывали щипцами языки и перепиливали тупыми пилами позвоночники, и размышлял, стали бы мерги искать и привлекать к праведному суду его обидчиков, если бы он был не слугой Локлана, а обыкновенным виггером, вмиг лишившимся всего, чем владел и чем дорожил. Да и сам дом, большой, двухэтажный был подарен ему Ракли за верную службу. Равно как и громкое звание эдельбурна, хотя по рождению он был обыкновенным вабоном, вроде тех, что с восторгом взирали на кровавую казнь и громкими возгласами подбадривали палачей. Отказываться Олак просто не посмел, однако при случае поинтересовался у Локлана, каким образом на него снизошла подобная честь. Выяснилось, что Скелли, о котором Олак до того дня ровным счетом ничего не знал, ну писарь и писарь, пусть даже и главный в замке, так вот, этот самый Скелли углядел где-то в своих летописях ссылку на то, что линия рода Олака переплетается корнями чуть ли не с потомками самого Дули. Олак был таким открытием немало удивлен, поскольку всегда считал, что единственным связующим звеном могла быть разве что его прабабка, которая две зимы служила кормилицей при Балдере Отважном, деде Ракли, да и то лишь потому, что мать Балдера вынуждена была с первых же дней вместо пеленок и люльки взяться за меч и возглавить войско вместо погибшего мужа.
Однако не так давно Олака ждало еще большее потрясение. Незадолго до злосчастного похода за заставу Граки имя Скелли снова прозвучало в его доме. На сей раз главный писарь пригласил Олака к себе в подземное хранилище и долго ходил вокруг да около, пока в конце концов не сообщил, что навел справки и обнаружил, что в Обители Матерей живет его взрослая дочь. Олаку ничего не оставалось, как согласиться, хотя уже одна мысль о добровольно отданном в чужие руки ребенке мучила его настолько, что он всякий раз гнал ее прочь и почти сумел забыть о содеянном почти двадцать зим назад. Дальше его ждало то, что он не мог объяснить иначе как чудом: Скелли хлопнул в ладоши, и какие-то люди в черном ввели под пламя факела прекрасное создание с огромными карими глазами и длинными каштановыми волосами, отливавшими до боли знакомым золотым блеском. Сдержанность изменила Олаку, и он, упав перед смущенной девушкой на колени, разрыдался.
Главный писарь, вдоволь насладившись этой сценой и своей в ней ролью, пояснил потрясенному Олаку, что благодарить он должен вовсе не его и даже не провидение, вернувшее ему добровольно отданную дочь, а все те же традиции вабонов, по которым, в случае, если мужчина, не проживший пятидесяти пяти зим, то есть еще способный к деторождению, теряет возможность продолжать свой род по причине гибели всех домочадцев, Обитель Матерей обязана возвратить ему отобранного ранее ребенка. Хотя ни о чем подобном Олаку никогда слышать не приходилось, он с благоговением выслушал объяснение свершившегося чуда и заключил вновь обретенную Орелию в крепкие отцовские объятия. Лишь значительно позже, вспоминая ту ослепительную встречу в сумрачном подземелье замка, Олак догадался, что Скелли имел в виду, намекая на его возраст и возможность иметь еще детей. Но даже догадавшись, простил. Не мог не простить. Скелли, а вовсе не традиции и не провидению, был он обязан возвращению дочери. Орелия впоследствии также призналась ему, что, когда из замка за ней пришли те самые люди в черном, настоятельницы в первый момент вознегодовали на них и воспротивились тому, чтобы отдавать воспитанницу, как они выразились, «обратно в мир».
Поначалу Олак искренне думал, что все это произошло не без участия Локлана, и поблагодарил его как умел, сдержанно и немногословно, однако Локлан не понял, о чем идет речь, и Олаку пришлось призадуматься. А потом он отправился в Пограничье, оставив дочь обживаться на новом для нее месте, и не раз возвращался мыслями к последнему их разговору со Скелли.
Чем больше он размышлял, тем отчетливее сознавал, что главный писарь замка едва ли сделал для него то, что сделал, без тайного умысла. Потому его почти не удивило, когда, отправившись на днях в хранилище за верительной грамотой для Хейзита, нового увлечения Локлана, он выслушал из уст Скелли недвусмысленные намеки на то, что долг платежом красен и что, мол, ему, то есть Скелли, знания и умения Олака всегда могут пригодиться. Более подробно он говорить не стал, однако Олак и так все прекрасно понял: постоянная близость к Локлану делала из него незаменимого осведомителя, вероятно, любящего свою дочь больше, нежели молодого, неоперившегося, но уже весьма влиятельного хозяина. Надо ли говорить, как мерзко стало у Олака на душе от осознания своей новой роли, и все же ему сделалось еще хуже, когда он ясно ощутил всю невозможность ей сопротивляться. Да, он будет доносить на Локлана, если от этого зависит судьба его дочери. Да, он готов унижаться перед главным писарем, если тот обещает всячески содействовать безоблачной жизни Орелии, тем более что об этом унижении будет знать только он да поруганная совесть Олака. Приняв это решение, Олак потерял сон и старался как можно реже попадаться Локлану на глаза.
В Вайла’туне он тоже с тех пор не появлялся до сегодняшнего утра, когда его послали за гончаром. Душой он рвался к Орелии, но боялся, что не вынесет встречи с ней. И потому, что стыдился предательства, на которое пошел ради нее, и потому, что обаяние ее юности нет-нет да и искушало его. В этом тоже был виноват Скелли с его грязными намеками. Нет, конечно, Олак ничего такого даже в мыслях не мог себе представить, однако сейчас ему особенно отчетливо вспоминались те короткие дни, что он провел с дочерью под одной крышей, и то незабываемое ощущение, которое он испытывал при виде ее гибкой фигурки и гладкой загорелой кожи, когда она, думая, что за ней никто не наблюдает, спустившись в густо заросший акацией сад и сбросив одежду, принимала по утрам солнечные ванны. Он не отваживался расспрашивать ее о жизни в Обители Матерей, однако подобная раскрепощенность никак не вязалась в его сознании с представлениями о строгости царивших там нравов. Орелия добилась от отца разрешения, когда ей заблагорассудится, выводить из стойла одного из двух принадлежавших ему коней, накрывать его тяжелой серой попоной с перекрестьями желтых полос — намек на родство с потомками Дули — и в одиночку кататься по узким улочкам Малого Вайла’туна. То, что он всегда считал верхом неприличия, для нее почему-то казалось само собой разумеющимся. На все его робкие попытки навязаться к ней в провожатые, что было сложно, поскольку большую часть времени он по-прежнему проводил в замке, или приставить к ней кого-нибудь из доверенных мергов, Орелия лишь с улыбкой отмахивалась и говорила, что ей нравится гулять одной, наедине со своими мыслями. О чем она думала, оставалось для Олака загадкой, хотя в душе он даже радовался, что дочь не ищет обременительных знакомств и не спешит ввести в дом первого встречного. Ревновал ли он? Да, наверное. Хотел сохранить для себя? Нет и еще раз нет! Просто она так долго жила только в его сердце — маленькое, беззащитное, кричащее в пеленках существо, — что сейчас, обретя ее во плоти и крови, он старался дать ей любую возможность жить полной жизнью, не оглядываясь назад и не имея повода упрекать его за честность, обернувшуюся предательством.
— Ты уверен, что хочешь остаться в замке?
Олаку показалось, что это к нему обращается его внутренний голос. Однако то был Локлан, с нетерпением ожидавший вина. Он часто говорил, будто вино помогает ему мыслить.
— Да, хелет Локлан, уверен.
«Занятно наблюдать, как этот слуга изображает на лице уязвленное самолюбие», — подумал Хейзит. Пока его не было, они на пару с Локланом ввели Ниеракта в суть задумки, и тот пришел в бурный восторг. Досадуя поначалу лишь на то, что сам не додумался до столь простого решения наболевшей проблемы, он, казалось, сразу же забыл об этом, стоило Локлану назвать причитавшуюся ему долю: стоимость каждого пятнадцатого лиг’бурна. Ниеракт считал сносно и быстро рассудил, что при существующей потребности в камне и тех щадящих ценах, которые уже были рассчитаны до него, гончарная мастерская вполне может оставаться на неопределенный срок в полном распоряжении Шилоха. Уж кому, как не ему, Ниеракту, было знать, во что обойдется «выпечка» каждого камня, притом что производиться их будет не десяток и даже не сотня зараз. О подобном размахе ни один гончар не мог и мечтать. А о таких деньгах и подавно!
Локлан тоже был рад тому, что, похоже, с честью выполнит возложенное на него отцом поручение. В душе он обижался на Ракли за то, что тот не доверил ему руководство спасательным отрядом, посланным в Пограничье вдогонку за первым. Херетога Ризи был хоть и верным человеком, в военном деле не составляло труда найти виггера куда более искушенного. Одним из таких виггеров Локлан считал и себя. Нельзя сказать, чтобы он только и делал, что одерживал победы над шеважа, но это лишь потому, что ему редко предоставлялся удобный случай доказать свое умение. По существу, сражение на заставе Граки, когда ломовой штурм был славно отбит, было первым в его жизни столкновением с шеважа такого размаха.
Прежде он участвовал разве что в отдельных рейдах, когда благодаря лазутчикам, точно подгадывавшим наиболее благоприятный момент, все заканчивалось первой же внезапной атакой. Здесь же вабоны были атакованы сами, атакованы неожиданно, большими силами, и тем не менее Локлан теперь не без гордости вспоминал, как спокойно было у него на душе, когда он вступил в рукопашный бой, как уверенно разил он неприятеля и как отчетливо умудрялся следить за тем, что происходило вокруг него — качество, по словам отца, обязательное для настоящего военачальника. Почему же Ракли до сих пор доверяет ему разве что решать вопросы строительных работ, в которых он, признаться, мало что смыслит? Опасается за его жизнь? А может быть, опасается сравнения с сыном в глазах собственного окружения? Опасается его внешней рассеянности, за которой любой мало-мальски опытный человек безошибочно угадает расчетливость и немаловажную для сегодняшнего дня сдержанность. Не сам ли Ракли, когда Локлан был еще ребенком, демонстрировал ему на примерах из героического прошлого вабонов, что умный военачальник «смотрит прежде, чем подумать, и думает прежде, чем говорит»? Судя же по его собственному поведению, отец изрядно подзабыл эту истину и то ли постарел, то ли просто устал единолично держать в руках бразды правления всем Вайла’туном. Да нет, куда там, всем Торлоном!
— Ну так что, Ниеракт, — прервал он свои размышления бокалом холодного вина и приглашая остальных последовать его примеру, — ты готов приступить к воплощению нашей задумки немедленно?
— Еще как! — усмехнулся гончар. — Не беспокойтесь, хелет Локлан, все будет в лучшем виде! Судя по тому, что говорит Хейзит, нам не придется делать ничего нового, кроме как построить гончарную печь раз в десять больше обычной. Делов-то!
— Печь? — уточнил Локлан. — Голую печь? Может, мне все-таки поговорить с Эдлохом, чтобы он выделил строителей на постройку дома для нее?
— От помощи не откажемся, хотя я предлагаю начать именно с печи. Пора дождей еще не началась, думаю, мы успеем сварганить ее раньше. А потом сложим и дом. Из наших лиг’бурнов. Пусть все в Вайла’туне видят результат наших трудов.
— Правильное замечание, — кивнул Локлан, оглядывая крыши домиков за обводным каналом. Товар лучше продается, если показывать его лицом. А печь из чего будешь строить?
Как ни странно, этот вопрос тоже не застал гончара врасплох, хотя все прекрасно знали, что обычно печи складываются из камней, которых ощущалась теперь такая нехватка.
— Из лиг’бурнов, разумеется. Из чего же еще? В моей нынешней печи можно будет на первых порах сделать столько, чтобы хватило на большую, а потом уже в той напечь камушков для основания и стен. Вот тогда подмога умелых строителей и понадобится. Хейзит, не сомневаюсь, за всем проследит, но руки пригодятся, и чем больше, тем лучше.
Одобрительно кивнув, Локлан вынул из-за пояса уже знакомый Хейзиту кинжал с шишкой и тремя солнечными лучами и снова передал юноше, на сей раз со словами:
— Не потеряй. Пользуйся, как договорились, по делу, и храни. Да смотри не обрежься.
Хейзит взвесил кинжал на ладони, и Ниеракту на миг показалось, что сейчас он размахнется и швырнет его со стены в бурные воды Бехемы. К счастью, этого не произошло: в ожидании своего часа кинжал благополучно перекочевал за пазуху Хейзита.
— Как вы оба прекрасно понимаете, шума насчет нашего замысла поднимать не надо, — продолжал Локлан. — О нем и так уже слышало слишком много лишних ушей. Поэтому я предполагаю, что сейчас вы сами договоритесь, как и когда вам лучше приступить к работе — выпечке первых камней, постройке из них печи и тому подобное. На случай какой бы то ни было нужды у Хейзита теперь есть постоянный пропуск в замок. Мы могли бы сейчас заполучить такой же и для тебя, Ниеракт, но уж больно мне не хочется возвращаться в хранилище и общаться со Скелли. Так что, если возражений и вопросов нет, я ожидаю ваших ежедневных отчетов о ходе работ, а во всем остальном полагаюсь на вас.
— Деньги, — замявшись, напомнил Ниеракт.
— Да, разумеется, не будете же вы тратить собственные, — спохватился Локлан. — Олак!
— Вы его отпустили, — напомнил Хейзит.
— Я здесь, — послышался голос слуги, и из люка в полу появилась его голова. — Я знал, что могу вам понадобиться.
— Тем лучше, — Локлан вовсе не предполагал, что Олак все это время находился рядом и мог при желании их подслушать. Скрыв раздражение за улыбкой, он продолжал: — Принеси-ка мне из моей спальни ларчик для письма. Заодно проверь, как там поживает наша гостья.
«Ваша гостья», — подумал Олак, отправляясь выполнять распоряжение.
— Сейчас я напишу записку, — провожая его пристальным взглядом, говорил Локлан, — с которой вы явитесь к моему доверенному ростовщику, и он даст вам указанную сумму. Сколько нужно для начала, Ниеракт?
— Для закупки глины из карьера, я думаю, не меньше пятисот-шестисот силфуров. — Гончар говорил не слишком уверенно, стесняясь размаха своих запросов.
— Глины вы получите столько, сколько нужно, и притом бесплатно. Хорошо, кстати, что напомнил. Я напишу еще одну записку начальнику стражи. Ваши телеги будут пропускать в обе стороны без досмотра. Опять-таки полагаюсь на вашу честность. Что еще?
— Нужны телеги для перевозки камней к месту строительства печи и, как вы упомянули, для поездок за глиной. Пока достаточно двух… правда, больше нам и потом едва ли пригодится, если печь будет рядом с карьером. Да, две. С лошадьми.
— У меня есть знакомый рыбак, которого тоже можно привлечь к этой работе, — воспользовавшись задумчивостью Локлана, сказал Хейзит. — Ниеракт его знает. У него телега с лошадью.
— Еще нужно будет нанять людей, чтобы ровняли землю под печь и дом, — загибал пальцы гончар. — Человек десять. Всего силфуров пятьдесят в день будут просить.
— На каждого? — нахмурился Локлан.
— Нет, конечно, на всех десятерых. Зато быстро все сделают. Я знаю надежных людей.
Вернулся Олак с маленьким ящичком. Локлан вынул из ларца два кожаных лоскутка, уже скрепленных печатью, сел на лавку и принялся писать.
— Так, — сказал он, покончив с первой запиской и протягивая ее Ниеракту, — это тебе для предъявления на карьере. Не знаю, кто там сейчас главный, но ее будет достаточно, чтобы вас беспрепятственно пускали. Теперь по поводу денег. — Он склонился над вторым лоскутом, начал писать, замешкался, перевел взгляд с гончара на строителя, почесал пером подбородок и одним росчерком закончил послание: — Моего доверенного ростовщика зовут Томлин. Дом его, я думаю, вы оба знаете. — Локлан обратил внимание спутников на обводной канал. — Вон тот, что стоит по другую сторону от моста и похож на башню.
— Всегда думал, что там живет какой-то торговец, — признался Ниеракт.
— Томлин и есть торговец. Но вам я могу по секрету сказать, что, кроме торговли драгоценными камнями и украшениями, он еще и расплачивается по некоторым счетам замка. А вот записка к нему. Хейзит, я поручаю общение с Томлином тебе.
Хейзит взял записку и, пользуясь тем, что она не свернута в трубочку, как обычно делалось в подобных случаях, заглянул в текст.
— Но здесь сказано «выплатить тысячу силфуров»! — искренне поразился он.
— Дело того стоит, — ободряюще похлопал его по плечу Локлан. — Это не значит, что он выдаст вам всю сумму сразу и вы будете вынуждены таскаться с мешком денег по Вайла’туну. Тысячи, как я понимаю, для начала хватит, зато вам не придется всякий раз прибегать в замок и клянчить новой ссуды у нашего казначея. Мы все заинтересованы в том, чтобы камни появились как можно скорее. А прибыль от них покроет все расходы.
Хейзит с Ниерактом уже собрались уходить, по-своему поняв намек, однако Локлан попросил их задержаться и снова окликнул Олака.
— Раз уж ты в курсе наших планов, — сказал он слуге, — я назначаю тебя с этого дня в помощь этим двум мастерам своего дела. Нет, возражений я не принимаю.
— Но ваш отец приставил меня к вам…
Хейзит впервые видел его таким растерянным.
— За это можешь не переживать. Ему я все сам объясню. Тем более что, помогая им, ты поможешь мне. Ибо я возлагаю на тебя не только их охрану — а от их безопасности во многом теперь зависит безопасность Вайла’туна, если ты еще этого не понял, — но и новое для тебя дело: вести учет продаваемых камней. Кстати, — повернулся он к остальным, — вы, надеюсь, отдаете себе отчет в том, что ваше вознаграждение, как мы договорились, зависит от лиг’бурнов проданных, а не просто изготовленных. То есть постройка печи и дома под мастерскую не будет вам ничего стоить, но и ничего не даст. Кроме печи и дома.
— Само собой разумеется. — Хейзит наконец-то услышал знакомые нотки. А то он уж было начал думать, что Локлана подменили: таким тот в одночасье сделался понимающим и щедрым. — С голоду не помрем.
— И тем быстрее все сделаем, — поддакнул своему новоиспеченному партнеру Ниеракт.
Мнения Олака никто не спрашивал. Ему просто дали очередное поручение и ожидали, что он беспрекословно его выполнит. Даже не уточняя, насколько хорошо он умеет делать то, чему его никогда не учили: считать какие-то дурацкие камни, причем, судя по всему, отделяя «изготовленные» от «проданных». Что за издевательство! Нет, он, конечно, возражать не станет, особенно вслух, но примет к сведению. Ведь может выйти и того хуже: если Локлан в один прекрасный день заподозрит его в сговоре со Скелли. Ему же не докажешь, что все произошло само собой. Зато в новом назначении есть и выгодное обстоятельство: более чем уважительная причина пропасть из поля зрения Скелли. Неясно пока, надолго ли, но все лучше, чем каждую минуту рисковать столкнуться с писарем по поводу или без. Ради этого можно и камни посчитать.
Локлан изобразил нечто вроде поклона, который означал, что разговор закончен. Хейзит заметил, как он сказал что-то на ухо слуге и тот понимающе кивнул.
Они втроем спустились по лестнице во внутренний двор замка, оставив Локлана в одиночестве предаваться размышлениям на смотровой площадке. Вероятно, на ветру ему лучше думалось.
— Подождите меня здесь, — небрежно бросил Олак своим спутникам и указал на кедровую рощицу.
— Полагаете, он действительно будет нам в помощь? — вздохнул Хейзит, следя за неправдоподобно быстро удаляющейся фигурой. — По-моему, Локлан просто решил приставить к нам свои глаза и уши.
— Если бы он ставил перед собой такую цель, то мы бы узнали об этом в последнюю очередь. — Ниеракт поискал что-то между кедрами, нашел и шагнул в глубь зелени. Стволы словно сомкнулись вокруг него. — Иди-ка сюда, — донесся до Хейзита его спокойный голос.
Часовни культа героев — беоры — напоминали, как уже говорилось прежде, перевернутые луковицы. А установленные в одном месте, они сейчас казались Хейзиту заживо закопанными в землю гигантскими мергами, от которых только и осталось, что каменные шлемы. Хейзит машинально принялся их пересчитывать, но на втором десятке сбился и стал наблюдать за Ниерактом, который выбрал одну из беор, умиротворенно опустился перед ней на колени и принялся неслышно молиться.
Хейзит остался стоять поодаль, не мешая новому другу, но и не разделяя его торжественный настрой. К стыду своему, он не испытывал перед героями вабонов должного пиетета и никогда не мог заставить себя не то что прочитать какую-нибудь из разученных в детстве молитв, но даже молча постоять на коленях. Ему это представлялось игрой, правилам которой он подчинялся, когда в нее играли его родители, однако теперь, повзрослев и научившись думать самостоятельно, он считал поклонение праху легендарных виггеров, среди которых преобладали мерги, хотя встречались и сверы, и простые вабоны, чем-то вроде душевной слабости. Разумеется, думал он, нужно помнить своих предков, тех, без кого было бы невозможно твое собственное существование, даже если судьбе не было угодно превратить их в героев, но какое мне может быть дело до предка какого-нибудь заносчивого эделя, получившего свой титул по праву рождения, а не по заслугам? Гверна, его мать, по-прежнему придерживалась традиционных взглядов и часто испрашивала благословения у проповедников самых разных культов — исходя, как водится, из сиюминутной необходимости. Хотя особенно симпатизировала героиням-женщинам, коих за всю обозримую историю ее народа набралось не меньше полудюжины.
Поскольку внешне все беоры были похожи друг на друга как две капли воды, на выпуклом боку каждой имелась сделанная острым резцом каменщика надпись с именем олицетворяемого ею героя. Над надписью, как правило, зияло углубление, а иногда и сквозное отверстие, в которое молящийся мог положить специально принесенный для этой цели дар: букетик цветов, горящую свечку, что-нибудь съедобное и вкусное или нечто драгоценное или просто дорогое его сердцу. Когда углубление или отверстие переполнялось, в обязанность проповедника и его учеников входило забирать дары и складывать в одним только им известном месте. В Малом Вайла’туне поговаривали, что некоторые ценные вещи проповедники присваивали, хотя никто не возмущался громко, да и случаев, чтобы кого-то уличили в подобном кощунстве, не было.
Беоры, на которые сейчас смотрел Хейзит, отличались разве что надписями. Все они имели сквозное отверстие, в каждом отверстии горело по свече, обвязанной цветной лентой, а вокруг свечей были аккуратно уложены не успевшие распуститься бутоны полевых цветов. Вероятно, решил Хейзит, это должно символизировать одинаковое отношение хозяев замка к памяти всех героев.
— Вы ищете кого-то определенного? — послышался сзади негромкий вопрос.
Оглянувшись через плечо, Хейзит увидел, что к ним бесшумно подошел и остановился на почтительном расстоянии юноша в доспехах виггера. Если бы Хейзит лучше разбирался в военных чинах и регалиях, то по кожаному чешуйчатому панцирю, надетому прямо поверх кольчужной рубахи, и своеобразному шлему признал бы в неожиданном собеседнике фултума, помощника свера. Не хватало разве что длинного копья или меча, а все вооружение незнакомца составлял свисающий с пояса двусторонний топорик, одно из лезвий которого было гладкое и полукруглое, а другое — сплошь испещрено зазубринами. Он непременно призадумался бы, если бы знал, что означают выгравированные на стальной поверхности круглого шлема прямо над переносицей три параллельно расположенные стрелы. А так перед ним стоял просто его ровесник, избравший вместо мирного, созидательного ремесла путь воина. Правда, мягкие черты лица и сдержанные движения показались Хейзиту слишком женственными для того, чье призвание — ратное дело. Незнакомец стоял, устало опустив руки в железных перчатках и наклонив голову так, что из-под шлема были видны только кончик носа и тонкие поджатые губы. Хейзит не сразу сообразил, что таково устройство шлема, в котором сделаны узкие прорези, и через них юноша имеет возможность наблюдать за происходящим вокруг.
— Я ухаживаю за этими беорами и мог бы вам подсказать, если вы кого-то ищете, — повторил он, не дождавшись ответа.
Хейзит почувствовал, что стоять вот так, молча изучая собеседника, по меньшей мере неучтиво, и не придумал ничего лучше, как заметить, указывая на спину коленопреклоненного Ниеракта:
— Не пойму, кому он молится. Вы умеете читать эти надписи?
Юноша кивнул и посмотрел сквозь прорези шлема на беору, которой Ниеракт отвешивал сейчас низкие поклоны.
— Там высечено тайное имя Рилоха, покровителя всех начинаний и мергов. Судя по отсутствию у вашего товарища доспехов, предполагаю, что он просит Рилоха о помощи в каком-то новом деле.
— Вы сказали «тайное имя»?
— Похоже, вас мало интересуют культы героев, — сокрушенно вздохнул юный собеседник, сдвигая шлем на затылок и показывая Хейзиту открытое лицо с голубыми глазами и белесыми бровями и ресницами. — Вам безразлично наше прошлое?
«Еще только не хватало мне выслушивать его нравоучения! Что ему надо от меня? Какое ему дело? Кто он такой?»
— Небезразлично. Именно поэтому я и спросил. И если вы сами не знаете…
— На более старых беорах, — повысил голос явно уязвленный фултум, — имена героев писались не так, как сейчас: в строчку или вертикально. Тогда считалось, что их имена следует знать и видеть, но совершенно не обязательно читать. А потому каждая последующая буква имени наносилась поверх предыдущей. Получалось очень красиво, но не всегда понятно. Зато их можно по-разному читать.
Он прервал свою тираду так же внезапно, как и начал, ожидая, по-видимому, бурной реакции слушателя. Реакции не последовало никакой: Хейзит взирал на него с таким видом, будто еле сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху. Юноша снова надвинул шлем на глаза и, судя по всему, собирался удалиться, не попрощавшись.
— Вы не покажете мне беору Дули? — вырвалось у Хейзита.
Самозваный смотритель помедлил, его глаза в прорезях шлема мрачно блеснули, однако тонкий рот растянулся в добродушной улыбке.
— Идемте, — сказал он и указал направление железной перчаткой. — Это в самом центре.
Перехватив взгляд озадаченного Ниеракта, которого голоса за спиной заставили сделать паузу в молитве, Хейзит пожал плечами и двинулся следом за провожатым.
— А в чем заключается ваш «уход» за беорами? — уточнил он, чтобы хоть как-то поддержать беседу и сгладить возникшую по его вине неловкость.
— Меня назначил сюда Ворден, — отозвался из-под шлема юноша, не поворачивая головы, словно такой ответ упреждал любые новые вопросы.
— Ворден? — Хейзит призадумался. — Ворден… что-то не припоминаю…
— Беоры требуют постоянного за собой ухода, — продолжал между тем провожатый, попутно заглядывая в отверстия каждой луковицы и что-то поправляя. — Здесь, правда, забот с ними меньше, чем в Вайла’туне, где, в отличие от вас, очень многие почитают культы наших великих предков. Ворден считает, что одного меня тут пока вполне достаточно. Однако, хочу заметить, пока Ракли не отправил половину гарнизона в Пограничье, хлопот мне хватало. Надеюсь, эти времена еще вернутся. Сказать по совести, я готов с утра до ночи менять свечи и подкладывать свежие цветы, лишь бы только мои товарищи вернулись целыми и невредимыми. Ведь не зря же все эти подношения. Герои должны поддержать их в трудный час.
Словоохотливость собеседника забавляла Хейзита. Как ни странно, он почувствовал в пареньке родственную душу, хотя и надежно закрытую двумя слоями доспехов, совершенно неуместных среди каменных идолов и цветов.
— А вот и беора Дули. Свечку сегодня утром поставил сам Ракли. Как вам нравятся эти пеоны? Согласитесь, они как нельзя лучше отражают его бескомпромиссность и отвагу?
Хейзит присмотрелся к еще тронутым росой цветам, но ничего особенного в них не заметил. Гораздо больше его заинтересовала сама луковица, отличавшаяся от остальных тем, что на ее каменной глади кроме причудливой вязи «тайного имени» Дули выпукло выступали две обращенные в разные стороны орлиные головы. Они были изрядно стерты временем, однако хищно приоткрытые клювы и даже попытки передать оперение еще угадывались.
— Мне бы хотелось побыть одному, — неожиданно сам для себя нашелся Хейзит. — Благодарю, что показали.
Юноша, ожидавший расспросов, вынужден был поклониться и отойти, однако не ушел совсем, оставшись поодаль и делая вид, будто занят своими делами.
Головы орлов в точности напоминали те, которыми был украшен найденный на Мертвом болоте меч Дули. Он очень хорошо запомнился Хейзиту, хотя ему так и не довелось дотронуться до сверкавших в отблесках костра изумрудов и рубинов, унизывавших тяжелую рукоять. Не будучи воином, он так и не понял, зачем на мече, если он действительно боевой, столько лишнего. Во всяком случае, те топоры и мечи, которые он повидал на своем веку в оружейной лавке Ротрама, были простыми, лишенными не только драгоценностей, но даже резных завитушек, зато наверняка надежными. Когда же Хейзит напоминал ему строки из легенд, воспевавших красоту доспехов и оружия древних героев, Ротрам откровенно морщился и говорил, что, мол, легендарным воинам положены легендарные мечи, а сражаться за свою жизнь лучше самыми что ни на есть обычными. Главное, чтобы они удобно лежали в руке, были правильно сбалансированы и как следует заточены. Спрашивается, с какой стати Дули захватил в свой последний поход именно то, что обнаружил на его останках этот невесть откуда взявшийся Вил? Уж не из-за того ли его поход и стал последним?
Хейзит попытался прочитать наложенные один на другой знаки, означавшие имя Дули, но так ничего тайного в них не нашел. Как будто кому-то просто взбрело в голову сделать из понятного слова неразбериху. Ну и что из того, что одно и то же слово можно прочитать и как «Дули», и как «дилу», и как «луди», и Тэвил его знает, как еще? Спрашивать нового знакомого хотелось сейчас меньше всего. Тот, похоже, и в самом деле занялся чем-то важным, прикрывая собой одну из луковиц.
Надо сказать, что внешняя схожесть беор никак не сказывалась на их высоте. Это обстоятельство бросалось в глаза особенно сейчас, когда их было сосредоточено в одном месте такое множество. Некоторые луковицы, вроде посвященной Дули, стояли на толстых каменных столбах, составляя с ними единое целое и возвышаясь в рост человека. Другие были на столбы водружены и едва заметно покачивались, если тронуть их рукой. Были, наконец, и такие, столбы которых оказывались почти полностью врытыми в землю, так что при желании через них можно было перепрыгнуть или даже перешагнуть — на что Хейзит никогда бы не отважился, опасаясь справедливого возмездия. Над одной из таких «малышек» и колдовал загадочный юноша.
— Хейзит! — послышался с другой стороны поляны оклик Ниеракта. — Локлан пришел. Идем.
Хейзит заметил, как при этих словах его провожатый встрепенулся, выпрямился и двинулся ему наперерез.
— Так вы служите у Локлана? — поинтересовался он, когда они поравнялись. — Рад нашему знакомству.
Хейзит кивнул и продолжал свой путь. Оказалось, что юноша не собирался от него отставать, поскольку, когда между кедрами, окружавшими «луковичную» поляну, возникли фигуры Ниеракта и Локлана, последний приветственно поднял руку и сказал, глядя мимо Хейзита:
— Рад тебя видеть в добром здравии, Гийс. Слышал от Вордена, что тебе крепко досталось на ристалище.
— Ничего, хевод Локлан, — в тон ему отвечал юноша. — Раны и ушибы заживут, а опыт останется.
— Дело говоришь, — к удивлению Хейзита Локлан пожал Гийсу руку и дружески хлопнул по плечу, отчего тот поморщился, но улыбку на лице удержал. — Вижу, вы уже познакомились.
— В некотором роде, — буркнул Хейзит. — Похоже, я разочаровал вашего друга своим незнанием культовых основ.
— Нам всем есть чему поучиться у Гийса, — охотно согласился Локлан. — Он большой знаток культов, несмотря на молодость. Осталось только покрепче держать в руках копье, и тогда ему цены не будет. Я ничего не упустил, Гийс?
— Против Лина Трехпалого одного копья маловато будет, — весело рассмеялся юноша, снимая с головы шлем и расчесывая пятерней светлые вихры. — Остается только радоваться, что мне впредь придется сражаться за него, а не с ним.
— Ну ладно, об этом, Гийс, мы еще поговорим в свое время. А сейчас нам пора. Лошади ждут, — это уже относилось к Ниеракту и Хейзиту, которых Локлан подхватил под руки и буквально потащил через кедры на площадь, а оттуда вниз по булыжной мостовой. — Я распорядился, чтобы вам подобрали жеребцов получше, но таких, чтобы их можно было использовать как для езды верхом, так и для тягловых работ. Конюшни же, как вы знаете, находятся у нас на ристалищном поле.
Мысль о собственном коне настолько захватила Хейзита, что он позабыл задать Локлану вертевшийся вопрос относительно личности этого речистого Гийса, который, оказывается, умел не только стряхивать росу с «бескомпромиссных» пеонов.
У ворот при выходе из каменной части замка их уже поджидал Олак. Под уздцы он держал двух гнедых коней — довольно низкорослых, отметил Хейзит, но зато, как и обещал Локлан, мощных и спокойных. Сам он сидел на пегом скакуне, выгодно отличавшемся от собратьев своей грациозной статью и огнем в недоверчиво косящихся на чужаков глазах. Все лошади были, разумеется, без попон, характерных для собственности эделей, но под добротными кожаными седлами, к одному из которых Хейзит успел привыкнуть за время пути с заставы Тулли до замка. Лучшего подарка он не мог и пожелать. Если только это был действительно подарок. Локлан этого не стал уточнять. Жестом щедрого хозяина он указал на всю троицу и пожелал друзьям удачной работы. Хейзит так и не понял, зачем, раз с ними попрощавшись, он снова решил самолично проводить их до последних ворот.
Следуя за быстроногим жеребцом Олака, они скоро миновали калитку в частоколе и зацокали по каменной кладке моста через канал. Хейзит не участвовал в беседе, завязавшейся между Олаком и Ниерактом, и мысленно готовился к той задаче, которую ему предстояло решить в ближайшее время. Когда мост закончился, он в задумчивости свернул направо. Составляя в уме фразы, с которыми обратится к Томлину, прося, нет, приказывая выделить ему, новому строителю, указанную в записке сумму денег, он не сразу заметил, что остался наедине со слугой Локлана. Почему-то он решил, будто тот продолжит беседу с Ниерактом до самого карьера.
— Вы знаете дорогу дальше? — спросил Хейзит, пытаясь рассеять неловкость.
Олак посмотрел на него насмешливо, вовсе не так, как пристало смотреть на друга хозяина верному слуге, однако кивнул и добавил:
— Даже лучше, чем хотел бы.
Он не стал уточнять, что именно хочет этим сказать. Его молодой спутник едва ли нуждается в душещипательных рассказах о нелегкой доле эделя на побегушках, которому в очередной раз красноречиво указали на его место: подальше от замка, но поближе к тем, от чьей честности и преданности судьба этого замка зависит. Не зря же Локлан удосужился шепнуть ему на ухо, что основная его теперешняя обязанность — не столько следить за ходом работ и количеством изготавливаемых и продаваемых камней, сколько за тем, чтобы волосок не упал с головы этого неказистого малого, придумавшего какой-то способ превращать мягкую глину в прочный строительный материал. Олаку вся эта затея не нравилась, однако он знал о ней только то, что случайно мог подслушать, дежуря под наблюдательной площадкой, и по привычке не спешил делать выводов. «Даже у силфуров есть две стороны», говорили вабоны, и Олак тоже верил в то, что любое никудышное с виду дело может обернуться чем-то стоящим. Кто знает? Важно, что теперь у него есть более чем уважительная причина забыть о существовании Скелли. Хотя бы на время.
Дорога вдоль канала была устлана опавшей листвой. Стоявшие по ее краям деревья понуро клонили к земле тяжелые ветви и сбрасывали последние лоскутки буро-красных нарядов. Сквозь образовывающиеся пустоты проступали придорожные сады и даже фасады прячущихся в ягодных кустах домиков. Здесь жили те, кто мог позволить себе уединение. То самое, о котором всегда мечтал Олак. Получив в подарок дом возле рыночной площади, он испытал смешанные чувства. С одной стороны, ни на что подобное он никогда не рассчитывал, но, с другой, слышать с утра до ночи все то, что творится за высоким забором, было выше его сил, и он отчаянно жалел, что подобный подарок нельзя продать, не обидев дарившего. Здесь же, по берегам обводного канала, селились те, кому некуда было девать лишних силфуров, или те, чьим предкам посчастливилось первыми занять эти места, когда Вайла’тун еще только-только разрастался и не был поделен на Малый и Большой. Взять хотя бы того же Ниеракта. Его гончарная мастерская была построена на месте обветшалого дома его пращура, участвовавшего в рытье самого канала. Правда, в те времена, насколько слышал Олак, близость к воде вовсе не считалась у вабонов бесспорным преимуществом жилья. Вабоны вообще всегда недолюбливали воду, кроме разве что питьевой. До сих нор на рыбаков, которых от зимы к зиме становилось все больше, смотрели как на людей не совсем нормальных. Зато Олак, если бы ему сегодня представился такой выбор, почти с удовольствием занялся бы ловлей рыбы, только бы иметь возможность поселиться с дочерью подальше от суеты торгашей и пагубных хитросплетений придворной жизни.
Хейзит тоже размышлял о поре упадка, предшествовавшей зиме, которая, по всем приметам, обещала выдаться в этот раз холодной и многоснежной. Увядающие деревья говорили о том, что следует поторапливаться. Вот-вот начнется период частых дождей, а это крайне усложнит постройку большой печи. Хорошо, что Ниеракт знает свое дело и, вероятно, еще сегодня пошлет своих людей за глиной и приступит к изготовлению первых лиг’бурнов. Но сколько дней уйдет на то, чтобы сделать достаточно для возведения такой печи, которая могла бы снабжать готовыми камнями не только жителей Вайла’туна, но и разбросанные по всему Пограничью заставы? Хейзит представил себе длинные караваны из груженных его камнями телег, охраняемые вооруженными до зубов воинами и медленно продирающиеся сквозь чашу, где за каждым деревом их подстерегают коварные дикари с луками. Нет, не так! Ведь к тому времени уже наверняка наступит зима. А значит, телеги снимут с колес и переставят на полозья. На санях по снегу перевозить грузы легче, чем на колесах. Тем более по лесу, в котором почти нет проезжих дорог, а на тропах рытвины перемежаются с кочками и корнями. Кроме того, зимой многие деревья стоят голые, и за ними не так-то просто укрыться врагу, если только он не умеет зарываться с головой в снег. Нет, что и говорить, перестройка застав зимой на первый взгляд выглядит даже предпочтительней, чем летом, а тем более под дождем. Хейзит живо представил себе, как обозы с камнями достигают гостеприимно опущенного моста через засыпанный непролазным снегом ров и под радостные крики эльгяр разгружаются в центре заставы. За дело берутся строители. Не плотники, как было всегда, а настоящие строители-каменщики, соскучившиеся по работе. Не разбирая деревянных стен, чтобы не подвергать себя опасности внезапного штурма, они внутри их возводят каменные, может быть, даже с башнями по краям, как в замке…
— Вита Олак. — Да?
— Вы не знаете точно, сколько сейчас в Пограничье наших застав?
Олак глянул на неловко скакавшего чуть позади юношу и ответил не сразу.
— С десяток.
Похоже, собеседника такой ответ не удовлетворил.
— Это значит десять или двенадцать? Или больше? Я потому и спрашиваю, что мне хотелось бы знать наверняка.
— Девять. Если не считать той, откуда ты бежал.
Он заметил, как лихорадочно вспыхнули щеки Хейзита, и скрыл усмешку.
С одной стороны, ему совершенно не нравилась ситуация, в которой он оказался, будучи приставлен к желторотому мальчишке, все заслуги которого сводились к тому, что он придумал вместо горшков печь из глины камни. С другой же — Олак всегда питал невольную симпатию к самостоятельным и настойчивым ребятам в возрасте этого подмастерья. Ему всегда хотелось, чтобы таким же самостоятельным в принятии решений и настойчивым в их осуществлении был его собственный нерожденный сын. Который сейчас мог бы быть приблизительно того же возраста, что и этот парень, неумело дергающий за узду своего низкорослого конягу и обиженно отводящий взгляд.
Что ж, девять застав да еще одна, думал между тем Хейзит, это не так страшно, как он предполагал. Почему-то он раньше считал, что застав не один, а по меньшей мере два десятка. Правда, это означало и то, что на самом деле и вабонов там служит в два раза меньше, чем ему бы хотелось. Но зато превратить их из поленницы дров в настоящие крепости, неподвластные свирепому огню, будет в два раза проще. И быстрее. Он потрогал рукой притороченный к седлу мешок. Увы, построить из таких мелких камней замок со стенами и главной башней — дело далеко не одного дня. Может, попробовать сделать их больше по размеру? Почему он должен привязываться к какому-то старому ящику только потому, что тот послужил ему первой формой? Почему бы не слепить лиг’бурн раза в четыре больше? Отвлекшись на Олака, который в это время поздоровался с несколькими прохожими, Хейзит вернулся к своим прикидкам и понял, что ошибается. Большие камни гораздо менее удобны при строительстве, а кроме того, их обжиг в печи займет куда больше времени, чем обжиг в четыре раза меньших. Время! Хорошо бы знать наперед, сколько его у них осталось.
Тут он увидел ту, о которой уже забыл и мечтать. Шагах в тридцати впереди из-под сени раскидистого дуба навстречу им гордой поступью вышел статный конь, заботливо укрытый серой попоной, изрезанной перекрестьями желтых полос. Верхом на нем, изящно уворачиваясь от веток, покачивалась кареглазая незнакомка с каштановыми волосами, собранными на затылке в хвост ниже плеч, и с длинными голыми ногами, загар которых подчеркивали светлые, расшитые бисером ско из мягкой кожи. Сегодня на ней была тонкая кожаная безрукавка, затянутая впереди крест-накрест тесьмой так туго, что сквозь нее проступали упругие очертания груди, и такая же кожаная юбка, в которой мало какая наездница осмелилась бы взобраться на лошадь вообще, а тем более сесть без седла верхом. У девушки не было ни седла, ни оружия, ни провожатых — ничего, кроме красоты и уверенности во взгляде.
Хейзит, как зачарованный, смотрел на приближающуюся незнакомку и в очередной раз понятия не имел, что же ему делать. Он так давно ждал этой встречи, так часто ее себе представлял, что сейчас совершенно растерялся, не зная, как привлечь внимание девушки. В мечтах он с легкостью рисовал улыбку на ее прекрасном лице в ответ на его учтивое, но сдержанное приветствие, и заинтересованный взгляд искоса, когда они поравняются друг с другом и ей захочется остановить его каким-нибудь ласковым словом. Мечты сбылись слишком быстро. Настолько быстро, что он не успел даже обзавестись достойным конем. Нет, чего греха таить, если бы не щедрый подарок Локлана, могло бы получиться еще хуже, но уж больно в невыгодном свете предстает он сейчас на фоне стройного рысака этого слуги. На которого она, кстати — точнее, совсем некстати, — смотрит во все глаза. Совершенно не обращая внимания на него, на Хейзита. Что она в нем такого нашла? Ведь он же ей, пожалуй, в отцы годится. Она даже натянула уздечку и ждет, пока они подъедут. Да что, собственно, происходит?
— Что ты здесь делаешь, Орелия?
Орелия! Его чудо зовут Орелией! Откуда только этот Олак, который и из замка-то не выходит, знает ее имя? И почему позволяет себе говорить с ней в таком тоне?
— Извини. — Девушка чуть жеманно наклонила голову к плечу и вздохнула: — Я устала сидеть одна взаперти, вот и решила прогуляться. Ты ведь хотел вернуться еще вчера. Почему не пришел?
— Не смог. — У Олака на лице застыло такое выражение, будто у него заныл зуб. — Давай лучше поговорим об этом дома. Сегодня постараюсь быть к ужину. Обещаю.
В голове Хейзита на протяжении их короткой словесной перепалки происходила бешеная чехарда мыслей. Ему казалось, что он стал невольным свидетелем семейной ссоры. При этом он никак не мог себе представить, чтобы у такой неприступной красавицы в таком юном возрасте уже была своя семья, и уж тем более — чтобы семьей этой оказался Олак, совершенно невзрачный да к тому же весьма пожилой для этой роли. Орелия жила не за стенами замка. Значит, у них дом где-то здесь, в Вайла’туне. Но если до сих пор Олак был все время при Локлане, когда же им удается видеться? Тэвил! Неужто она ему еще и ужин готовит?
— А могу я спросить, куда направляетесь вы? — Девушка впервые перевела взгляд на Хейзита и едва заметно кивнула.
— Я не представил тебе моего спутника, — неохотно спохватился Олак. — Познакомься, его зовут Хейзит. Он строитель. Хейзит — это Орелия, моя дочь.
Он явно хотел что-то добавить, но передумал и тронул поводья. Еще только не хватало, чтобы посторонние люди видели его смущение. Пусть думают, что он, как и большинство отцов, строг к своему чаду и не делает поблажек на юный возраст. Тем более девушке не престало разгуливать одной где ни попадя. Давно бы уж обзавелась подругами и коротала время с ними, вместо того чтобы развеивать скуку, наводя своим видом смущение на чтящих приличия вабонов. Кто только научил ее так одеваться? И чему вообще учили ее в этой дурацкой Обители?
— Мне кажется, я уже вас где-то встречала, — говорила тем временем Орелия, обращаясь к замешкавшемуся от изумления Хейзиту. — Вы, случайно, не были давеча вечером на эфен’моте у Аноры, дочери Скирлоха?
— Нет, — Хейзит отказывался что-либо понимать.
Зато Олак понял ее даже слишком хорошо.
Скирлох слыл самым богатым торговцем, владевшим чуть ли не половиной лавок на рыночной площади. Поговаривали, что он имеет долю не только в продаже многих товаров, но и в их непосредственном производстве, поскольку в свое время удачно ссужал силфуры и виноделам, и пекарям, и прядильщикам. Последнее обстоятельство связывало его некоторым образом с Обителью Матерей, однако о подробностях можно было лишь догадываться. Легче сказать, чем Скирлох не промышлял: воровством и продажей оружия. Во всем остальном он, скорее всего, имел свой интерес. Дочь Скирлоха, Анора, не отличалась, насколько помнил Олак, внешней привлекательностью, однако ее юный возраст и толстый кошель отца способствовали тому, что от женихов самых разных мастей не было отбоя. А где женихи, там и скандалы. Не проходило дня, чтобы до замка не долетали слухи об очередном избраннике Аноры, который к вечеру уже отвергался и заменялся другим, причем не всегда таким же богатым или знатным. Больше остальных Анору любили сплетницы: любили, разумеется, за то, что она без конца давала им почву для споров и пересудов. Нет смысла упоминать, что, несмотря на сугубо мирное занятие и незатейливую родословную, Скирлох вот уже несколько зим как был причислен росчерком пера Ракли к сонму эделей со всеми причитающимися правами и регалиями.
— Хейзит — строитель, как я уже сказал, и занят важным делом, а не шляется по всяким эфен’мотам, — неожиданно повысил голос Олак. — Я рад, что у тебя появляются новые знакомые, Орелия, но хорошо бы их количество переходило в качество.
— Анора — моя единственная подруга, отец, — обиделась девушка, вмиг забыв о Хейзите. — Что плохого в том, что я бываю у нее дома? Ее отца знают в Обители Матерей, так что у нас с ней есть общие знакомые и нам есть о чем поговорить. Разве не ты был против, чтобы я целыми днями сидела дома? Тем более что ты сам не приходишь. Даже когда обещаешь.
— Хорошо, не будем сейчас спорить. Отправляйся домой и жди меня там. Сегодня я наверняка приду. Договорились?
— Договорились, — улыбнулась девушка, ударяя пятками в бока лошади. — До свиданья, строитель Хейзит. Но-о-о, Эрнан, трогай!
Вежливые слова застряли у Хейзита в горле. Будучи не в силах оторвать взгляда от сильных ног наездницы, он до слез закашлялся, а когда успокоился и протер глаза, ее гордый хвостик покачивался в такт лошадиному уже в недосягаемом отдалении. Когда он нагнал Олака, тот что-то невразумительно бубнил себе под нос. Слов Хейзит не разобрал, однако приставать с распиравшими его вопросами не решился.
Даже когда ему приходилось бежать подземным тоннелем из горящей от вражеских стрел заставы, Хейзит не чувствовал себя настолько растерянным, если не сказать ошарашенным. Тогда он хоть понимал, что происходит. Сейчас же он не понимал ровным счетом ничего. Эта встреча, эти загорелые ноги, этот взгляд из-под длинных ресниц, эта наклоненная к плечу головка, этот конь, уделу которого мог позавидовать любой мало-мальски взрослый юноша, необъяснимая строгость отца — да и кого, этого вечно замкнутого Олака, о котором вообще не подумаешь, что у него может быть семья, а тем более такая удивительная дочь, внешне неприступная и гордая, а в действительности самая обыкновенная… Нет, конечно, не обыкновенная, но умеющая улыбаться, разговаривать и смотреть, и как смотреть! Неужели она запомнит его имя? Тэвил, она даже его уже один раз произнесла! Кто бы мог подумать, что все так обернется! Что же теперь будет? Что делать? Орелия!
— Что такое эфен’мот? — поинтересовался он, заметив, что Олак снова замолчал.
— А? Эфен’мот? Рад, что ты не знаешь, парень. — Олак привстал на стременах, что-то выглядывая по сторонам. — Трата времени. Совершенно впустую. Но очень любимая нынче молодыми эделями затея. Тебе, надеюсь, этого не понять.
— Судя по названию, это что-то вроде вечеринки?
— Что-то вроде. Музыка, вино, ветреные знакомства, опять вино — и так с вечера до утра. Некоторые дураки считают, что это замечательный способ для молодежи встречаться и находить себе пару. Эдели должны дружить с эделями. Чушь! Как будто тот же Скирлох всегда им был! Ну да хватит об этом, — оборвал он себя на полуслове. — Разболтался я с тобой. Ты не видишь башни Томлина? Сдается мне, что мы ее проехали.
Вскоре выяснилось, что страхи его были напрасны. Дом доверенного ростовщика Локлана невозможно было не заметить. Напротив его сада дубы расступались, и прямо с дороги открывался вид на деревянные, окованные железом высокие ворота, перед которыми — чего только не увидишь в этой части Малого Вайла’туна, — чинно прохаживался самый настоящий эльгяр в доспехах и полном вооружении. Завидев гостей, он остановился, на всякий случай опустил руку на эфес длинного меча и приготовился задавать вопросы. Однако, узнав в одном из новоприбывших Олака, молча поклонился, постучал условным стуком в ворота и отступил в сторону. Ворота лязгнули и стали неторопливо открываться. Хейзит смекнул, что стражами Томлин обзавелся в достатке: было кому и на часах стоять, и ворота отпирать, и неизвестно что еще делать.
Они проехали прямо во двор, который представлял собой словно перенесенный сюда участок Пограничья — вековые деревья, кусты диких орехов и ягод, пение невидимых птиц в густых кронах, — только отдаленное журчание обводного канала возвращало из лесной чащи к реальности Вайла’туна. Через лес вилась узкая тропа, выложенная речной галькой, приветливо шуршащей под копытами лошадей.
Хейзит справедливо заметил, что сегодня выдался день сплошных чудес и приятных неожиданностей, и решил ничему не удивляться.
Преодолев оказавшуюся не слишком широкой полосу леса, они вышли к подножию пологого, поросшего полевыми цветами холма, на вершине которого и возвышалась заветная башня, вернее, бревенчатый дом скругленной формы, поднимающийся аж на три высоких этажа. К дому примыкало несколько пристроек, образовывавших нечто вроде подковы, в середине которой располагалась маленькая площадь, заставленная красивыми клумбами и увенчанная луковицей домашней беоры.
Не успел Хейзит спешиться, как поводья его коня уже подхватили руки расторопного конюха, встретившего Олака поклонами и пожеланиями доброго здравия.
Появившаяся на пороге башни женщина в длинном красном платье и желтом платке на плечах дождалась, пока они подойдут, и сдержанно предложила располагаться в глубоких креслах, которыми была уставлена просторная зала первого этажа.
Несмотря на довольно теплый день, в камине, украшенном старинной резьбой, потрескивал огонь.
Хейзит послушно сел, тогда как Олак остался прохаживаться вдоль стен, изучая развешанные повсюду охотничьи трофеи. Женщина тихо удалилась наверх по винтовой лестнице докладывать о приезде гостей.
— Вероятно, тут бывает немало посетителей, — предположил Хейзит, имея в виду неоправданно большое количество кресел. — Можно было бы целую харчевню открыть.
Олак готов был ответить, но находился слишком далеко от собеседника, чтобы не повышать голоса. А поскольку он не хотел, чтобы кто-то из хозяев услышал его мнение по этому поводу, промолчал и осторожно погладил пушистую шерстку на морде равнодушно взиравшей со стены остроухой рыси.
— Надеюсь, я не заставил вас слишком долго ждать?
Вопреки ожиданиям Томлин появился не на лестнице, а вышел из-за неприметной двери сбоку от камина. Хейзит отметил, что он довольно высок ростом, но при этом узкоплеч и сутул. Единственной отличительной особенностью на его невзрачном лице был длинный нос с горбинкой, делавшей Томлина похожим сразу на несколько выставленных здесь же чучел птиц с острыми клювами. В глаза бросалась надетая прямо поверх дорогого зеленого камзола блестящая серебряная кольчуга, красноречиво свидетельствовавшая о том, что хозяин даже дома не позволяет себе пренебрегать безопасностью и забывать о бдительности. Если только он недавно не вернулся с охоты или, напротив, не собирался отправиться в путь. Это было тем более вероятно, что вместе с ним в залу вышел низкорослый, почти как карлик, но широкоплечий виггер, одетый по-походному и с увесистой дубинкой за поясом. Хейзит подумал, что это, должно быть, кто-нибудь из внутренней охраны, однако бравый карлик, дружески кивнув новым гостям, пожал Томлину руку, сунул за пазуху многозначительно позвякивающий мешочек и широким шагом направился к выходу.
Звали его Тэрл, и был он аолом, то есть старейшиной в одной из деревень Большого Вайла’туна. Несмотря на жизнь в далеком, по меркам здешней публики, захолустье, он сразу же узнал оруженосца Локлана, хотя и не смог вспомнить его имени. Второго гостя он видел впервые и потому специально замешкался в дверях, чтобы услышать, как его представят.
— Уже покидаете нас? — махнул ему с противоположной стороны двора улыбчивый конюх.
Делать было нечего. Не стоять же на пороге до скончания века. Имена есть у каждого, но это отнюдь не означает, что он, Тэрл, обязан знать их все. Правда, может, Рикер подскажет.
Оглянувшись в последний раз на хозяина дома, который уже завел беседу с новыми посетителями, Тэрл зашагал через двор к конюшне. Заветный мешочек приятно оттягивал шею.
— Вот ваша коняга, в целости и сохранности, — приговаривал Рикер, выводя из стойла грозно фыркающего большими ноздрями каурого красавца по кличке Стервец. — Я ему, с вашего позволения, чуток подпругу ослабил, а то так и до крови натереть недолго.
Тэрл изловчился и, прежде чем забрать поводья, заглянул за спину конюху, чтобы увидеть хотя бы лошадей, на которых пожаловали сюда эти люди из замка. Пегий явно принадлежал Олаку. Да, ну конечно же оруженосца Локлана звали Олаком! Рядом с ним рыл копытом землю и опасливо обнюхивал сено гнедой тяжеловоз, каких особенно ценили в деревнях. Интересно, какого рожна люди Локлана пересаживаются на подобных, с позволения сказать, рысаков?
— Благодарствую, Рикер. Ты ведь знаешь, что я всегда готов следовать твоим советам по части женщин и лошадей.
Конюх показал желтые зубы и самодовольно хрюкнул:
— Ты, случаем, не знаешь, кто это там к твоему пожаловал?
— Ясное дело — Олак. За деньгами небось. Давненько он к нам не захаживал. Как и вы, вита Тэрл.
— А с ним кто? — Тэрл поймал стремя, с трудом задрал ногу, уцепился обеими руками за седло, крякнул от натуги, но в конце концов подтянулся и сел верхом, поправляя чуть не вывалившуюся из-за пояса дубинку.
— Да кто их там разберет! — отмахнулся Рикер. — Первый раз у нас вижу. Должно быть, из новых работников. Народ как про шеважа заслышал, так о денежках своих вспомнил, укрепляться да отстраиваться поспешает. Вы-то, часом, их не встречали?
— Это кого, дикарей, что ли? — С высоты Стервеца Тэрл взирал на окружающий мир самоуверенно, представляясь самому себе огромным и могучим. — Если когда и встречу, обещаю, что ты об этом первым узнаешь. Так, значит, как мальца того зовут, не имеешь понятия?
— Не-а. Мне-то это к чему? По мне, так один тын, кому сена накладывать, — признался Рикер, не подумав о том, что может уязвить самолюбие собеседника.
Но Тэрл не принял обидные словеса конюха на свой счет. Манеры Рикера были слишком хорошо ему известны. Зря, что ли, они оба были родом из одной деревни и до поры до времени чуть не каждый день видели друг друга идущими за плугом на соседних полях? Пока Рикер не устроился на службу к Томлину, они не раз сиживали на общей поленнице за кружками ржаного пива и нелицеприятно обсуждали кого ни лень. Подумать только, какое панибратство! И это при том что Рикер был моложе Тэрла зим на десять.
— Рад был тебя повидать, — сказал Тэрл на прощание. — Дома-то что передать кому?
Рикер поморщился. Встречаться иногда со своим бывшим аолом и соседом ему даже нравилось, но вот вспоминать про жизнь, которую он на протяжении стольких зим влачил в деревне на самом краю Большого Вайла’туна, не хотелось совершенно. Что с того, если там остались могилы родителей и несколько человек, которые, как и Тэрл, всегда были готовы помянуть его добрым словом? Зато мысли об остальных, пахарях да пастухах, забитых и недалеких, готовых с утра до ночи вкалывать под палящим солнцем летом и в лютую стужу зимой, наводили такую тоску, что Рикер со временем научился думать, будто жил здесь, в роскошном поместье Томлина, с самого детства.
— А кому чего передавать-то? — ответил он вопросом на вопрос и поправил луку седла. — У меня там никого и знакомых-то, кроме вас, поди, не осталось. Счастливого пути и приезжайте еще, когда надумаете.
Тэрл понимающе подмигнул Рикеру и звонко зацокал языком, давая условный сигнал Стервецу трогать прочь. Тэрл любил своего коня настолько, что изобрел этот способ, чтобы лишний раз не бить его даже пятками, не говоря уж о шпорах, которых он отродясь не надевал. Даже если бы они у него были.
Как и все вабоны, Тэрл наслаждался верховой ездой. При его смехотворном росте это было не только удобно, но и крайне важно для поддержания на должном уровне самооценки. Точнее, уверенности в себе как аола, пусть и не слишком большой, но бесспорно важной со стратегической точки зрения деревеньки. Несмотря на стратегическую важность своего местоположения, иначе говоря, на непосредственную близость к опушке леса, издавна называемого Пограничьем, деревня не могла похвастаться богатством ее малочисленных обитателей. А потому лошадь была у одного только аола, то есть у Тэрла, да еще какая — огонь! Не чета тому тяжеловозу, что остался нюхать сено в стойле Рикера.
Стервец горделиво гарцевал по гальке вниз с холма. Удовольствие хозяина от неспешной езды передавалось и ему. Впереди их ждала долгая дорога через весь Вайла’тун, но до вечера было еще далеко, а погода, похоже, не собиралась портиться.
Однако, стоило им миновать узкую полоску леса, отделявшую холм от проезжей дороги, Тэрл, оглядевшись по сторонам и удостоверившись в том, что за ним никто не наблюдает, попросил у Стервеца прощения и как следует поддал ему пятками. Стервец от удивления привстал на дыбы, но Тэрл успокаивающе похлопал его по загривку, как бы говоря, что так нужно. Мотнув головой, конь припустил галопом в сторону каменного моста через канал.
Мчать по Вайла’туну, тем более Малому, во весь опор было небезопасно, особенно для тех, кто мог оказаться у них на пути, но Тэрл хорошо знал эту дорогу под вековыми дубами. Сюда мало кто сворачивал без нужды. Взметая копытами тучи желтых листьев, Стервец жадно втягивал ноздрями встречный ветер и косился одним глазом на хозяина, будто проверяя, доволен ли тот его ретивостью.
Когда из-за поворота показался мост, Тэрл потянул уздечку на себя, переводя коня на спокойный шаг. Так, шагом, им теперь предстояло преодолеть остаток пути. Во всяком случае, до выхода с территории, огороженной Стреляными стенами. За ними все зависело от состояния дороги и ее освещенности, но чаще всего Тэрл отказывался рисковать без особой нужды: достаточно было коню на полном скаку угодить копытом в одну из многочисленных рытвин, оставленных другими лошадьми и колесами телег — и прощай радость от верховой езды, а заодно и нелишнее уважение односельчан. Тем более так с ним уже случилось однажды, когда Тэрлу со слезами на глазах пришлось добивать несчастную Зорьку, мать Стервеца, дубиной, чтобы та больше не мучилась, лежа на боку в грязной жиже. Хорошо еще, что она к тому моменту успела произвести на свет Стервеца, и статус аола в глазах все тех же односельчан не сильно пострадал. Не то что совесть Тэрла, донимавшая его до сих пор всякий раз, когда он проезжал то злосчастное место.
Хотя Тэрл не мог похвастаться, что был в Малом Вайла’туне частым гостем, кратчайшую дорогу от деревни до башни Томлина он знал как свои четыре пальца. Однако сегодня, то ли вспомнив про давно потерянный в схватке с шеважа палец, мизинец на правой руке, то ли по какой иной причине, Тэрл заставил Стервеца пропустить обычный поворот, выводивший прямиком на центральную, если так можно выразиться, улицу, уходившую к воротам через Стреляные стены. Вместо этого свернул за угол громкой кузницы, на открытом дворе которой он заметил скопление повозок и людей, загружавших в них вязанки мечей и копий. «Готовимся к нешуточной войне, — безрадостно подумал он, на всякий случай поправляя на бедре любимую дубинку».
Когда-то давным-давно мысль о предстоящей битве радовала его, вселяя надежду лишний раз доказать окружающим, что он, Тэрл-карлик, как называли его за глаза, кое на что способен. В свое время он и правда искусно владел коротким мечом, настолько, что даже состоял несколько зим на службе у Ракли в качестве наставника новобранцев. Славная была работенка! Тэрл как будто стал выше ростом, научился смотреть на подопечных сверху вниз и неоднократно сражался плечом к плечу с достойнейшими виггерами Вайла’туна против наиболее дерзких племен лесных дикарей. В Пограничье его малый рост был только преимуществом, и ему то и дело приходилось выполнять опаснейшие задания в качестве лазутчика. А потом произошло непоправимое: в одну из вылазок он попал в западню, лишился в поединке сразу с пятерыми шеважа мизинца и был бы наверняка разрублен на кусочки, если бы на подмогу ему не подоспел один из его юных учеников. Вдвоем они сумели отбиться от наседавших врагов, но, как заявил потом во всеуслышание Ракли, повели себя малодушно, обратились в бегство и привели севших им на хвост шеважа прямо в стан вабонов.
В действительности все произошло не совсем так, но нельзя же было в ответ обвинять Ракли в явных просчетах с расположением лагеря и недостаточной бдительности. Одним словом, чудом уцелев в бою, Тэрл поплатился за свое спасение не только пальцем, но и местом в рядах виггеров. Ракли, как водится, отправил его с глаз долой, подальше от замка, в родную деревню, где Тэрлу снова несказанно повезло. Правда, и здесь, как говорится, было бы счастье, да несчастье помогло. Как раз накануне возвращения умер его старый дядя, брат матери, до последнего дня занимавший самый почетный в деревне пост аола. И хотя должность эта не передавалась по наследству, а была строго выборной, так получилось, что приезд местного героя, пусть даже четырехпалого, да еще близкого родственника покойного, оказал на односельчан достаточно сильное воздействие, чтобы повлиять на их почти единогласное решение, в результате которого Тэрл сделался новым аолом.
Вспоминая сейчас былое и оглядываясь на скрывающуюся за домами кузницу, Тэрл грустно вздохнул. Кузница принадлежала мастеру Хоуэну, отцу Хида, недавно погибшего на спаленной шеважа заставе. Тэрл знавал Хида еще маленьким рыжеволосым мальчиком, таскавшим в тяжеленных мешках уголь для топки, а впоследствии ставшим одним из его, Тэрла, лучших учеников. Кстати, меч Тэрлу выковал не кто иной, как Хоуэн. Именно тогда они и подружились. Хоуэн и сам неплохо владел тем оружием, которое выковывал на своей наковальне, однако Тэрл, по словам любившего шумные пивные застолья кузнеца, был не только отменным бойцом, но и прирожденным учителем.
Эх, Хоуэн, Хоуэн… Страшная судьба! Уж лучше потерять жизнь, чем сына. У самого Тэрла детей никогда не было, как, собственно, и жены, но он почему-то очень остро переживал родительские чувства, которыми прежде одаривал желторотых новобранцев на ристалищном поле у подножия замка, а теперь — по-своему наивных односельчан. Вот и сегодня Тэрл хотел было, да не отважился заглянуть к давнему приятелю, чтобы высказать ему свои соболезнования. Хоуэна на дворе он не приметил, однако отчетливо представлял себе, как тот трудится в жаре и поту у горна, бросая на израненную наковальню красные полоски раскаленного металла и остервенело плюща их тяжеленным молотом — лишь бы не думать о происшедшем. Тем более что подробностей гибели заставы никто толком не знал, вестей от посланных туда отрядов до сих пор вроде бы не поступало, а потому родственники погибших, но никем не погребенных эльгяр, были вправе надеяться на несбыточное чудо, на ошибку Квалу, на их скорое возвращение целыми и невредимыми.
Стервец беспрекословно слушался хозяина, однако маршрут, выбранный им сегодня, не мог его не удивлять. Едва они наконец выбрались через лабиринт узких улочек на широкую дорогу домой, как Тэрл заставил коня просто-напросто пересечь ее и снова углубиться в занудную круговерть палисадов, заборов и тупиков. Стервец непонимающе фыркал и косился на седока, а тот трепал его по холке и гнал дальше.
На самом деле Тэрл не очень хорошо представлял себе, как быстрей добраться до дома, вернее, бывшего дома еще одного своего давнего знакомого, с которым они сдружились в бытность Тэрла при замке. Они долго не виделись, поскольку его знакомый также был изгнан Ракли, правда, гораздо раньше упомянутого происшествия с Тэрлом, но не зря же говорится, что мир тесен, а когда кто-то попадает в беду, становится еще теснее. Но, когда этой ночью он проснулся от приглушенного стука в окно и, по привычке смело распахнув дверь, впустил в дом трех измазанных с головы до ног в саже и грязи путников, которых можно было узнать разве что по крепкой ругани и не менее крепким рукопожатиям, Тэрл с наслаждением окунулся в забытое, как казалось ему до сих пор, прошлое. Именно в память об этом прошлом он и отправился на рассвете в гости к Томлину, а сейчас делал изрядный крюк, чтобы выполнить еще одно важное поручение.
То ли в прямом, то ли в переносном смысле этого слова, но справиться с ним Тэрлу помогло чутье. То есть обоняние. Запах гари. Ненавистный любому вабону запах пожара. Он уловил его сразу, как только свернул на улочку, на другом конце которой виднелся колодец. Да и Стервец, фыркнув, возбужденно заржал.
— Тихо, тихо, проказник, — погладил Тэрл мягкую гриву коня. — Нам еще только не хватало привлекать к себе внимание. Приспешники Ракли наверняка здесь повсюду, а я что-то не слышал, чтобы они симпатизировали карликам.
Стервец понимающе опустил голову и неторопливо пошел дальше, отмахиваясь хвостом от надоедливых мух, словно позабывших, что их пора давно прошла.
Возле колодца стоял на посту скучающий стражник. Заметив приближение всадника, он подтянулся, покрепче сжал в руках копье и напустил на себя серьезный вид. Тэрл отечески кивнул ему, проследовав мимо.
Так, запомним, у колодца выставили пост. Интересно, для порядка, потому что охранять колодцы вообще-то положено, или уже пронюхали о подземном ходе? Харлина это обстоятельство расстроит. Ну да что-нибудь придумаем. Плохо, что остается мало времени.
За соседними домами открывалась маленькая площадь. Раньше на этом месте никакой площади не было, а стоял еще один дом, но вчерашний ночной пожар превратил его в кучу пепла, по которой теперь понуро расхаживали какие-то люди с топорами и крюками. Растаскивали в стороны обугленные балки, копались в золе, что-то искали. Несколько вооруженных мергов загораживали своими лошадьми выходы в ближайшие проулки.
Не успел Тэрл решить, стоит ли привлекать к себе внимание расспросами, или того, что он увидел, будет вполне достаточно, как один из работавших на расчистке завала людей — со старческой проплешиной на макушке и плаксивым выражением лица — окликнул его и нетерпеливым жестом послал одного из мергов выяснить, кто это здесь шатается без дела.
Тэрл благоразумно остановился и дал всаднику приблизиться, не выказывая ни малейшего волнения. Ничего предосудительного он не совершал, просто проезжал мимо.
— Что тут у вас приключилось? — первым начал он, но сразу же наткнулся на ледяной взгляд из-под испачканного сажей шлема и ответил на него улыбкой. — Пожар был?
— Пожар не пожар, а посторонним тут делать нечего. — Мерг явно хотел высказаться еще грубее, однако наличие у собеседника коня в последний момент заставило его выбирать выражения. — Здесь закрыто.
— Впервые слышу, чтобы меня называли «посторонним», — хмыкнул Тэрл, продолжая удерживать на лице улыбку и судорожно соображая, стоит ли переть на рожон или ретироваться, не вызывая лишних подозрений. — С кем имею честь, брегон? — добавил он, не обращая внимания на нашивку в виде двух желтых лепестков.
Правила приличия требовали, чтобы виггеры называли себя при общении с равными или находясь при исполнении. Правда, с некоторых пор многие из хороших традиций стали забываться.
Мерг явно не рассчитывал на то, что его самого подвергнут допросу, и глянул в сторону пославшего его человека. Тот следил за происходящим и делал знаки, как бы говоря: «Ну что ты там возишься?»
— Здесь закрыто, — повторил он.
В этот момент его конь стал теснить Стервеца грудью. Такая неслыханная наглость переполнила чашу терпения Тэрла. Он вынул из-за пояса дубинку и подтолкнул коня пятками, чтобы оказаться бок о бок с собеседником. Разница в росте стала настолько очевидна, что ему пришлось пожалеть о проделанном маневре. Но отступать уже было некуда.
— Когда я был мергом, — недобрым шепотом заметил он, — меня учили прежде всего называть себя, брегон, а уж потом переходить к делу. Надеюсь, вы не забыли свое имя?
— Вероятно, это было слишком давно. Сейчас я даже не спрашиваю вашего. Повторяю, здесь закрыто. Поворачивайте.
«Глупейшая ситуация, — подумал про себя Тэрл. — Самое время убраться подобру-поздорову и поспешить домой к заждавшимся меня друзьям, а я тут права качаю, как будто мне больше всех надо».
— Все в порядке, Андохас, можешь возвращаться к своим прямым обязанностям, — раздался чуть ли не из-под самого брюха коня хрипловатый голос. — Разве ты не узнал нашего уважаемого аола? Какими судьбами, вита Тэрл?
Говоривший оказался все тем же незнакомцем с плаксивой физиономией, который мгновение назад копался на пожарище. Тэрл готов был отдать второй мизинец на отсечение, что никогда прежде с ним не встречался.
— Да вот, мимо проезжал… С кем имею честь?
— Уллох. — Голова с проплешиной изобразила нечто вроде поклона. — К вашим услугам.
Андохас оставил их одних, и Тэрлу из вежливости пришлось спешиться, хотя сейчас он с гораздо большим желанием погнал бы Стервеца во всю прыть прочь.
Собеседник с серьезной миной наблюдал за ним, вытирая руки о подол своей длинной, волочащейся по земле рубахи. Тэрлу показалось, что на самом деле он младше своих лет. Во всяком случае кожа рук и лица была как у двадцатилетнего юноши. Рубаха делала его выше ростом, и теперь, стоя перед ним, с дубинкой, по-прежнему зажатой в правой руке, Тэрл оказался ниже собеседника всего лишь на голову.
— Уллох, Уллох… нет, что-то не припоминаю, чтобы мы когда-нибудь общались.
— Ну меня вообще мало кто знает по имени, — нараспев протянул плешивый, засовывая оба больших пальца под грубую веревку, служившую ему поясом и заканчивающуюся двумя тяжелыми, по всей видимости, шарами. — Я редко когда представляюсь, поскольку, как заметил этот неуч в шлеме, времена вежливости давно прошли. В чем-то он прав. Кстати, вы долго намерены держать вашу палицу наперевес?
Тэрл неохотно сунул дубинку обратно за пояс. В следующий момент что-то просвистело в воздухе, и тупой удар в голову сбил его с ног. Он только успел заметить, как руки Уллоха словно разрывают веревку на талии, а полы рубахи распахиваются.
Вероятно, провал в сознании, показавшийся ему вечностью, длился несколько мгновений. Обнаружив, что лежит под ногами Стервеца, Тэрл покосился на обидчика и увидел, что тот отвернулся от поверженной жертвы и, подпоясываясь веревкой, окликает мергов. Один из шаров был перепачкан кровью.
Если он сейчас вскочит на ноги и бросится бежать, толку от этого будет мало: раз Уллох знает, как его зовут и кто он, значит, ему известно и где он живет. Сам того не желая, Тэрл выдал своих друзей. Думая, что находятся в безопасном месте, они едва ли в его отсутствие станут принимать все необходимые меры предосторожности. Прихвостни Ракли смогут взять их голыми руками. Нет, он не хочет быть повинен в их гибели. Уж лучше рискнуть жизнью самому.
Краем глаза Уллох все же заметил движение Тэрла, но не успел среагировать. Размашистый удар дубинки пришелся ему под колено, и он упал как подкошенный, издав при этом отвратительный визг. Вторым коротким ударом карлик вогнал его плешивую голову в землю, с хрустом размозжив череп.
Тэрлу давно не приходилось защищаться с оружием в руках. Последние несколько зим он мирно горбатился в поле, ходил за плугом, скашивал сорняки и если когда тренировался, то разве что на тыквах, подвешенных на ветки. Тем удивительнее и приятнее было ему сейчас чувствовать, что его тело осталось телом виггера и сразу вспомнило все то, что когда-то составляло часть его жизни.
Крики бегущих к нему людей и топот копыт со всех сторон вывели Тэрла из короткого оцепенения. Враги редко боялись его. Низкорослый воин представлялся им легкой добычей. Так бывало всегда, так было и сейчас. Расправа над Уллохом выглядела досадной случайностью и только раззадоривала их.
«Андохас, — подумал Тэрл, перекатываясь под брюхом Стервеца, чтобы оказаться отрезанным от пеших противников, бегущих к нему с топорами и крючьями». С Андохасом нужно покончить немедленно. Он единственный, кто теперь знает, как меня зовут. Остальные подождут.
Малый рост безотказно служил Тэрлу. Каким бы опытным ни был его противник, он машинально наносил удары так, как привыкла его рука, то есть, в случае с Тэрлом, выше цели. Будь Тэрл, как все, тот же Уллох попал бы ему точно в висок, а не чиркнул своим смертоносным шаром по макушке. Но Тэрл был не как все. И если уж дрался, то дрался расчетливо и просто, не тратя драгоценных сил на лишние движения.
Подскочивший к нему первый всадник оказался не тем, кого он ждал. «Как жаль, что ни в чем не повинным животным приходится расплачиваться за ошибки хозяев», — подумал Тэрл, переламывая дубиной переднюю ногу коню. Конь упал брюхом в пыль, а мерг плашмя ударился о землю и затих.
Откатившись в сторону, Тэрл увернулся от копья и рубанул с оттягом по древку. Древко лопнуло, занозы царапнули карлику щеку, но он не почувствовал боли, со звоном отражая топор. Взмах снизу — и пеший противник летит навзничь, хватаясь за то место, где у него только что был подбородок. Где же Андохас? Не мог же брегон струсить и остаться в стороне, пока с его людьми играючи расправляется какой-то карлик!
Тэрл никогда не считал поверженных им врагов. Даже когда сам был мергом и из всех видов оружия предпочитал боевой топор. Просто он подчинялся особому, одному ему понятному ритму, и, когда на счет пять принимал оборонительную стойку, он знал наверняка, что нанес пять рубящих ударов и отправил на тот свет пятерых шеважа. Проверить, так ли это на самом деле, можно будет и после боя. А пока не стихли последние крики, он не опустит топора.
Сменившая топор дубинка производила впечатление обманчивой легкости. Глядя на Тэрла, далеко не каждый мог заметить, что его коротенькие ручки обладают чудовищной силой, а кривоватые ноги — удивительной прытью. Те, кто это заметил, в большинстве своем уже не числились среди живых: Тэрл не любил оставлять свидетелей своих подвигов.
Только не сегодня. Сегодня ему было все равно. Сегодня он был вынужден убивать соплеменников. Убивать, чтобы спасти жизнь доверившихся ему друзей. Смерть Андохаса положит немедленный конец этой трагической бойне.
В какой-то момент Тэрл заметил, что нападавшие отхлынули от него, и воспользовался этим, чтобы взобраться в седло. С высоты Стервеца он сразу же увидел того, кого не мог позволить себе упустить. Мерг с перекошенным от ужаса лицом наблюдал за избиением своих подопечных. Глаза их встретились, и Тэрл улыбнулся. Андохас закричал, поворотил коня и сломя голову поскакал в проулок, не разбирая дороги и расталкивая опасливо сгрудившихся там всадников. Тэрл, не раздумывая, устремился за ним. Он уже не сомневался в том, что всадники при его приближении бросятся врассыпную. Стервец птицей пролетел между ними, едва не задев грудью острые концы обнаженных, но так и не поднятых мечей.
— Я еще вернусь, — бросил через плечо Тэрл.
Довольный своей шуткой и произведенным впечатлением, он пригнулся к развевающейся гриве и предоставил коню право самому решать, в каком месте Вайла’туна они настигнут насмерть перепуганного беглеца.
В мое время от противника так не бегали, думал он, изучая подпрыгивающую в седле спину, сверкающую крепкими латами. Даже безоружные виггеры знали, как вступить в бой, будь то с пешим или конным врагом. В бегство обращались только в тех редких случаях, когда этого требовал замысел военачальника. Может, и он меня заманивает в ловушку? Нет, вряд ли, по крайней мере, замок остается далеко позади. Эх, бедняга! Последнее относилось вовсе не к преследуемому, а к тому незадачливому вабону, который, не заметив погони, вышел из-за угла дома и попал под копыта, не успев даже вскрикнуть. Его отбросило на низенькую изгородь, и он перелетел через нее вверх тормашками, как безвольная кукла. «Эдак я всех тут перетопчу», — с тревогой осознал Тэрл и что было сил ударил Стервеца пятками.
Почувствовав приближение преследователя, Андохас только сильнее вжался в загривок своего коня и попытался сделать крутой поворот в узкий переулок, где два всадника не могли бы разминуться даже при большом желании. Тэрл проскочил бы мимо, однако Стервец лучше его понял хитрый маневр и вместо того, чтобы тормозить, лихо перемахнул через островерхий забор, срезая угол.
— Стой! — крикнул Тэрл. — Имей мужество сразиться со мной, предатель! Ты погубишь невинных.
Но мергу это обстоятельство было явно безразлично. Он хотел спасти свою никчемную жизнь, и заплаченная за это цена не имела для него ни малейшего значения. Тэрл с содроганием видел, как Стервец перелетает через распростертые на земле тела сшибленных Андохасом прохожих, и почем зря ругал себя за легкомыслие. Если бы он не выехал в открытую, как последний дурак, к бывшему дому Харлина, его никто бы не заметил и не пришлось бы никого убивать ради сохранения не ему принадлежащей тайны. А теперь по его вине гибнут совершенно посторонние люди, единственным проступком которых явилось то, что они решили под вечер покинуть свои дома.
Он видел, как Андохас настигает неторопливо двигающуюся по проулку телегу, груженную рыбой. Возница, вероятно, заслышав топот погони, вместо того чтобы прибавить ходу, в страхе остановился, решив, что гонятся за ним. Андохасу ничего не оставалось, как заставить своего подуставшего от бешеной скачки коня взять это нелегкое препятствие. Конь заартачился и встал на дыбы. Андохас, приготовившись к прыжку, не удержался в седле и взмыл в воздух, отчаянно воя и ругаясь. Описав дугу, он грохнулся на телегу, попытался вскочить, поскользнулся на рыбе, снова упал, в бешенстве выхватил из ножен меч и яростно отмахнулся от бросившегося было ему на помощь возницы, чуть не отрубив несчастному руку.
— Ну как тебя там, вот он я, нападай! — крикнул он приближающемуся во весь опор Тэрлу.
«Как бы верней помешать тебе вспомнить мое имя, — мелькнуло в голове аола. — Пока ты стоишь в этой телеге, к тебе толком и не подберешься-то».
Однако, если случай не помогает человеку, человек всегда может помочь случаю. Обозлившийся возница, заметив, что его обидчик отвлекся еще на одного преследователя, изловчился и, ухватив Андохаса за правую руку, в которой тот сжимал меч, сдернул его с телеги. Это отчаянное действие, как выяснилось, стоило смельчаку жизни: вскочивший на ноги Андохас, не задумываясь, разрубил его от ключицы до пояса и выставил окровавленный меч навстречу Тэрлу.
В любое другое время Тэрл счел бы своим долгом обезоружить разбушевавшегося мерга и отдать его в руки правосудия, которое жестоко покарало бы преступника и душегуба, но только не сейчас. По бегающим глазам мерга он видел, что тот слишком хорошо понимает происходящее и отдает полный отчет своим мерзким деяниям. Убийство вабона вабоном, если было умышленным, каралось смертью. Хотя подобного вот уже много зим не случалось, Тэрл как старейшина своей деревни знал, что преступника ждет виселица. Будучи сам мергом, знал он и то, что виггерам, поставленным на защиту своих соплеменников, за подобное преступление грозит прилюдное отсечение всех конечностей, последней из которых оказывалась голова. Поэтому терять загнанному в угол Андохасу было нечего. Размахивая мечом, он устремился в атаку на грозного карлика. Тэрл оказался заложником своей же тактики. Противник явно намеревался начать с передних ног его Стервеца. С высоты седла дубинка оказывалась почти никчемной. Ею можно было разве что отражать удары пешего врага, но для нанесения ответных требовалось особенное мастерство. Которым Тэрл обладал. Не обладал он только достаточно длинными для этого руками.
Почувствовав неладное, умный конь отпрянул назад.
Из-под копыт бросились врассыпную невесть откуда сбежавшиеся на шум драки мальчишки. Тэрл прикрикнул на них, чтобы те убирались по домам.
Мерг сделал выпад.
Стервец взвился на дыбы, уклоняясь от удара, и повернулся боком.
Тэрл свесился с седла, пытаясь отбить клинок дубинкой. Это ему чудом удалось, но сам он при этом потерял равновесие и, чувствуя, что вот-вот неминуемо упадет, последним усилием выдернул ноги из вмиг ставших опасными стремян. Дальнейшее он помнил как во сне. Падение на бок в пыль, подавленное желание сразу вскочить на ноги, свистящий над ухом клинок, перекат навстречу ему, под ноги разъяренному мергу, резкий взмах зажатой в обеих руках дубиной от живота к голове, сухой хруст ломающейся голени, откат обратно, из-под падающего тела, блок слепо рубящего меча, острая боль в левой руке, прыжок на ноги и, наконец, удар без размаха по оскаленной роже орущего врага.
— Вы весь в крови! — крикнул потрясенный увиденным мальчишка, прячущийся за ближайшей изгородью.
Тэрл не слушал его. Он знал, что это не только его собственная кровь. Остальное пока было неважно. Главное — Стервец, целый и невредимый, нетерпеливо бьет копытом землю. Раненая рука повисла плетью и отказывалась слушаться. Зажав рукоятку дубинки зубами, Тэрл из последних сил подтянулся на правой руке и с трудом забрался в седло. Велик был соблазн прихватить с собой и осиротевшего скакуна, но скачущий по Малому Вайла’туну окровавленный карлик и без того привлекал слишком много лишнего внимания. От трофеев следовало отказаться как от улик. Чем меньше останется следов, тем лучше. Пусть поломают голову, разыскивая того, кому среди бела дня удалось расправиться с добрым десятком хорошо вооруженных мергов. А у него еще много других дел.
Наскоро сунув дубинку за пояс и проверив, на месте ли заветный мешочек с деньгами, Тэрл поскакал в обратном направлении, однако не стал сворачивать к бывшему дому Харлина, а припустил к Стреляным стенам, видневшимся из-за соседних крыш. Насколько он помнил, обитатели Малого Вайла’туна почему-то предпочитают передвигаться проулками, избегая Стреляных стен, а это означало, что там, если повезет, мало кто обратит на него внимание.
Каждый шаг Стервеца отдавал в левом плече болью. Тэрл покосился на руку. Порез оказался глубже, чем он ожидал. Из раны повыше локтя на рассеченный рукав хлестала кровь. Полностью положившись на верного коня и выпустив удила, Тэрл здоровой рукой оторвал рукав до конца. Помогая себе зубами, туго обмотал рану. Повязка моментально пропиталась кровью. «Ничего, до дома дотяну», — подумал Тэрл и даже нашел в себе силы улыбнуться удивленным взглядам немногочисленных прохожих. Нет, так тоже не годится. Пусть имени его они и не знают, но зрелище раненого карлика, скачущего через Вайла’тун от замка, а не в замок, что еще можно было бы как-то объяснить, наверняка запомнится им настолько, что потом они пустят слух, который мигом дойдет до чужих ушей и повлечет за собой обреченные на успех поиски. А ведь еще предстояло миновать бдительных эльгяр, стороживших ворота в Малый Вайла’тун. Не вступать же в бой и с ними.
Тэрл занервничал. И услышал раскаты отдаленного грома. Со стороны Бехемы приближалась гроза. Ну конечно! Как он мог позабыть о том, что послушался совета старого друга и на случай непогоды прихватил с собой видавший виды плащ — единственное, что осталось у него в память о времени, проведенном на службе в замке. Плащ был приторочен к луке седла. Освободив его от завязок, Тэрл расправил за спиной широкое, землистого цвета полотнище и с трудом просунул деревянную пуговицу на вороте в отверстие нашивной петли. У плаща имелся удобный капюшон, однако Тэрл не стал его надевать, оставив свободно развеваться по ветру: запахнутый на груди плащ и так достаточно надежно скрывал не только его раны, но и маломерную фигуру. С высоты стен должно было показаться, что через ворота проезжает обыкновенный мерг.
Так и вышло. Правда, его все же окликнули, но он не растерялся и, не поднимая головы, ответил, что спешит с важным донесением на заставу Тулли. Гонцов из замка никто не смел задерживать без веского на то основания.
За воротами открывалась извилистая проселочная дорога, по которой в обе стороны неспешно двигались телеги с поклажей. Жизнь здесь замирала лишь тогда, когда рыночная площадь закрывалась на ночь. Угрюмые жители близлежащих изб взирали на нее из-за покосившихся изгородей и завистливо причмокивали беззубыми ртами. Тэрл на время забыл о донимавшей его боли. Он слишком хорошо знал царившие в Большом Вайла’туне нравы и, попадая сюда, всякий раз думал, что сам мог бы оказаться среди влачащих нищенское существование бывших мергов, сверов, фултумов, эльгяр, единственной виной которых было то или иное серьезное увечье, не позволившее им продолжать верно служить на лесных заставах. Безногие, безрукие, потерявшие зрение, забытые родней и товарищами по оружию, они доживали свой век в милостиво отведенных им замком лачугах и не смели требовать большего. Опустевшие естественным образом дома либо отдавали новым жильцам, либо, за неимением таковых, сносили, а участок застраивали по-новому, как правило, мастерскими или лавками.
Многие телеги, прибывавшие из окрестных деревень, доходили только досюда. Здесь их товар по дешевке скупался оборотистыми торговцами оптом и втридорога продавался тем, кому был досуг везти его дальше, на рыночную площадь. Перекупались в основном товары сырьевые, из которых еще предстояло сделать муку, хлеб, сдобные булки, сыр, пиво и тому подобные продукты первой необходимости. С некоторых пор, то есть после возвращения в деревню, Тэрл стал понимать, кому и зачем это нужно. Чем больше вабонов участвовало в производстве того или иного товара, чем чаще его перепродавали, всякий раз увеличивая стоимость и получая прибыль, тем больше работы было у фра’ниманов, приходивших ко всем участникам этой цепочки за гафолом — десятидневным оброком, поступающим в казну все того же Ракли. Так было заведено с давних пор, и почти никто не возмущался, ратуя за получаемую взамен безопасную жизнь под защитой состоящих на довольствии виггеров.
Интересно, о чем заговорят вабоны, когда поймут, что на самом деле их сегодняшняя безопасность — обман, готовый со дня на день раскрыться. И для этого вовсе не нужно ждать вторжения из Пограничья полчищ до зубов вооруженных дикарей. Достаточно взглянуть на кем-то запросто сожженный дом Харлина или на трупы ворошивших его золу виггеров, не говоря уж о тех несчастных, кому судьбой было уготовано оказаться на пути сумасшедшей погони. Как жаль, что только смерть ближнего может заставить вабонов прозреть! Если может. Что ж, если нет, Тэрлу известны и другие способы.
Когда избы остались позади, он наконец-то позволил себе перевести дух. Здесь Тэрл чувствовал себя дома, а дома, как известно, и стены помогают. Даже если их нет, а есть пролегающие вдоль дороги широкие поля, засеянные трудолюбивыми руками таких же, как он, фолдитов.
Места эти принято было относить к Большому Вайла’туну, хотя обитавшие среди плодородных полей и пашен вабоны считали иначе. Соглашаться или не соглашаться с ними мог лишь тот, кто хорошо разбирался в неспешном укладе здешней жизни и ее корнях, а для того, чтобы «зрить в корень», нужно было родиться фолдитом. Не больше и не меньше. Старинные семейные предания донесли до Тэрла отголоски тех давних времен, когда пространство от Пограничья до Бехемы условно делилось на две половины: мир фолдитов, трудолюбивых скотоводов и землепашцев, и мир остальных вабонов, Вайла’тун, в котором преобладали виггеры. На глазах у Тэрла Стреляные стены раскололи Вайла’тун надвое, положив начало внутреннему противостоянию между теми, кто оказался ближе к замку, и теми, кто стал чувствовать себя изгоем. Внешне жизнь протекала по-прежнему мирно, вабоны не противопоставляли себя друг другу открыто, сохраняя старые традиции, однако в разговорах, особенно за кружкой пива или крока, их языки нет-нет да и высказывали то, что было у всех на уме. Обитатели Малого Вайла’туна придерживались мнения, будто их собратья, оказавшиеся вне Стреляных стен, именно по этой причине считают себя неудачниками, неполноценными, калеками, да и на самом деле не отличаются умом и сообразительностью. В свою очередь обитатели Большого Вайла’туна недолюбливали невольных соседей за неоправданное, с их точки зрения, зазнайство и стремление к роскоши. При этом в речах их то и дело проскальзывала мысль о несправедливости возведения той или иной части Стреляных стен, за которой любой внимательный слушатель без труда бы уловил затаенное желание перебраться поближе к замку.
Угодья фолдитов никогда не имели собственного названия, а потому после раздела стали частью Большого Вайла’туна. Что по мнению Тэрла было опять-таки в корне неверно. Достаточно попутешествовав — насколько вообще позволяла склонность вабонов к домоседству, — за пятьдесят с лишним прожитых зим и разделяя взгляды своих односельчан, искренность которых многие путали с простоватостью, Тэрл понимал нынешнее устройство Торлона следующим образом.
Бесспорным центром был замок Ракли, с некоторых пор сделавшийся родовым гнездом. Замок состоял из главной башни — Меген’тора — и прочих оборонительных сооружений. Когда-то, по слухам, в нем умещались все вабоны, но с ростом населения там теперь едва хватало места для одного семейства, его слуг и небольшой армии.
От обводного канала до Стреляных стен располагался Малый Вайла’тун, усилиями многочисленных эделей, мергов и торговцев превратившийся за последние зим десять — пятнадцать в средоточие денег, знатности и почета. Жить здесь было одно удовольствие, правда, удовольствие недешевое. И хотя сам частокол появился относительно недавно, зим пять назад, появление его было все же не причиной, а скорее следствием происходящих в окружении замка изменений.
С другой стороны к Стреляным стенам примыкала некогда широкая, а теперь все более сужающаяся полоса добротных домов, в которых обитали те, над которыми злую шутку сыграли оружейники и лучники. Если бы луки были потуже, а руки посильнее, многие из этих неудачников жили бы сейчас в Малом Вайла’туне.
Сужалась полоса за счет перехода домов и участков в руки оборотистых перекупщиков и лавочников, а также по причине ветшания лачуг, занимаемых сосланными сюда калеками, среди которых, насколько было известно Тэрлу, попадались и не всегда благонадежные люди. Не в смысле их преданности потомкам Дули, а в смысле пренебрежения общепринятыми правилами и порядками. Открыто они пока никого не грабили и тем более не убивали, но ходили неутешительные слухи о том, что появляться в тех местах невооруженному торговцу или женщине без сопровождения не стоит.
Если вплоть до этих мест вабоны селились кучно, пусть и не стена к стене, но уж точно забор к забору, то дальше открывался столь любимый Тэрлом простор полей и садов, не огороженных ничем, кроме естественных преград в виде пашен, оросительных каналов да кустов хмеля, винограда и прочих выращиваемых повсюду культур. Поля простирались до самого Пограничья и, широкой дугой обступая Вайла’тун, достигали по обеим его сторонам берегов Бехемы, облюбованных поселениями рыбаков. Среди полей терялось с полдюжины деревень, называвшихся тунами и представлявших собой несколько изб, обнесенных общим забором, да десяток-другой отдельных хозяйств, торпов, принадлежавших, как правило, одной большой семье, стесняемой рамками деревни, или отпетым нелюдимам, пожелавшим не сковывать себя общественными устоями.
Наконец, последним местом, где можно было встретить вабонов, оказывались военные заставы, разбросанные по всему Пограничью, начиная с заставы Тулли на опушке леса и заканчивая той, что имела несчастье быть возведенной у самой кромки Мертвого болота. Жизнь там текла по своим законам. Законам, основанным на жесткой, если не сказать жестокой дисциплине и безоговорочном подчинении предводителям. Это был мир настоящих мужчин, бесстрашных воинов и будущих героев. Во всяком случае, так говорили родители, воспитывая проказливых детей. И дети верили. Когда-то Тэрл тоже разделял эти взгляды, считая за честь быть принятым в ряды мергов, а позже — участвуя в рейдах на разрозненные стойбища лесных дикарей. С тех пор многое изменилось. Сейчас гордость за настоящих виггеров, верой и правдой защищавших подступы к родному Вайла’туну, сменилась жалостью. Жалостью к тем, кто не прозрел настолько, чтобы видеть, что их, по сути, бросили одних на вражеской территории как заложников, обреченных прозябать в нескончаемой и никому толком не нужной осаде. Их руки могли бы гораздо больше пригодиться для других целей, таких как поиск новых каменоломен, возведение мощных стен вокруг всего Вайла’туна, наконец, для работы на полях, но, увы, постоянная война с шеважа оказывалась куда как выгодней обитателям замка. Хотя бы потому, что исходившая из Пограничья угроза волей-неволей сплачивала все перечисленные выше слои обитателей обоих Вайла’тунов и сама собой оправдывала важность, нет, какое там, необходимость сильного единоначалия.
Тэрл сплюнул и плотнее закутался в плащ.
Треск грома заставил его оглянуться. Над замком нависли свинцовые грозовые тучи. Грязные косые полосы, прочертившие все небо, свидетельствовали о приближающемся ливне.
Легко дернув здоровой рукой уздечку, Тэрл пустил Стервеца галопом.
А ведь свежая кровь фолдитам ой как не помешала бы! Достаточно сказать, что из всех аолов Тэрл был самым молодым. Когда же ему приходилось ездить на советы старейшин в другие деревни, он с тревогой отмечал, что там его встречает все меньше юных лиц. Подрастая, вчерашние дети покидали родительский кров и перебирались поближе к замку, становясь кто ремесленниками, кто торговцами, кто виггерами. Увы, рожденные фолдитами сегодня хотели быть кем угодно, только не фолдитами. Быть фолдитом значило для них слыть простофилей, ковыряющимся в земле вместо того, чтобы совершать героические подвиги или, на худой конец, зарабатывать деньги, почти не прикладывая к этому усилий. Это просто чудо, что в деревне Тэрла…
— Давненько к нам не захаживали, вита Тэрл! — прервал его размышления чей-то приятный бас. — Заглянули бы как-нибудь, что ли.
Стервец как раз притормаживал, чтобы обогнать плетущуюся впереди телегу и одновременно не потоптать идущую навстречу ватагу мальчишек, судя по довольным физиономиям и до колен оттянутым подолам, удачно поохотившихся в чьем-то яблоневом саду. С телеги на Тэрла, лукаво прищурившись, смотрел тучный детина в засаленной кожаной безрукавке и не менее сомнительной чистоты выцветшей полотняной юбке. Копна курчавых волос и широкая борода надежно скрывали его истинный возраст, о котором можно было судить разве что по выразительным морщинам на обветренной, побуревшей от солнца коже. Тэрлу же о его возрасте гадать не приходилось вовсе, потому что он прекрасно знал кузнеца Кемпли — своего бывшего односельчанина, который с тремя сыновьями, одной дочерью и двумя женами вот уже зим пять как перебрался в торп давно покойного деда.
Кемпли пришлось так поступить по нескольким причинам. Одной из них было желание не позволить детям последовать за сверстниками на поиски лучшей доли в Вайла’туне. Он сумел привить сыновьям любовь к кузнечному делу и справедливо полагал, что хороший кузнец всегда себя прокормит независимо от того, где живет. А вот жить-то им как раз приходилось теперь на самом что ни на есть отшибе, чуть ли не на опушке леса. Давно, когда дед Кемпли был кузнецом, а заставы в Пограничье только-только начинали строиться, подобное расположение кузни было весьма удобно, обеспечивая хозяина постоянными заказами: виггерам не приходилось далеко ездить за хорошим оружием. Но потом все поменялось: дед умер, его сын, отец Кемпли, подался в эльгяр, кузница захирела и поросла быльем. О ней бы, вероятно, и вовсе забыли, если бы Кемпли, ставший по зову дедовой крови кузнецом, не женился на девушке из деревни Тэрла. Сперва он перебрался жить к ней, нарожал детей, женился на вдове друга, родил еще дочь, а потом спохватился и отпросился у Тэрла на вольные хлеба. Случилось это пять зим назад, но все это время связь между ними не прерывалась, тем более что вместе с кузницей деда Кемпли сумел возродить и традицию изготовления недорогого, зато добротного оружия. Даже дубину, которую сегодня вынужден был пустить в ход Тэрл, обшивал железными пластинами старший сын Кемпли.
— Загляну обязательно! — Тэрл привстал на стременах и сопроводил свои слова дружеским кивком. — Как сам-то? Вижу, с торгов возвращаешься?
— Да вот, подзаработать в кои-то веки решил. А что время зря терять? Нынче деньки самые что ни на есть лихие. Добрые мечи нынче в цене.
— То-то и оно, что лихие. — Стервец в нетерпении бил копытом землю, но Тэрл его не замечал. — Тебе бы вернуться не помешало. Ты-то, знаю, ни шиша не боишься, так о детях побеспокойся. Неспокойно ведь на Пограничье.
— Вы бы на этих «детей» посмотрели, вита Тэрл! Такие лбы вымахали!
— А что ж один на телеге катаешься?
— Чтоб мальцов не искушать, ясное дело, — ухмыльнулся кузнец. — Пусть себе дома посидят, ничего им не сделается. А у вас что хорошего? С лица что-то бледноваты. Не заболели?
— Болеть нам некогда, — ответил Тэрл, незаметно поддерживая под плащом раненую руку и прикусывая от боли губу. К счастью, плащ был темным, так что пропитавшая его кровь не бросалась в глаза. — Слышал про дикарей? Говорят, на днях чуть ли не целый их выводок кружился на опушке.
— Не только слышал, но и видел, — понизил голос Кемпли. — Правда, выводок — громко сказано: два рыжих ублюдка. Да и вели себя, как будто специально хотели, чтобы их заметили.
Оказалось, эта новость — лучшее средство от боли в раненой руке. Тэрл уставился на собеседника, не находя слов. Даже Стервец перестал коситься на надвигающуюся орду туч и опустил голову, приноравливаясь к шагу понурой кобылы, устало тащившей опустевшую за день телегу.
— Чую — быть беде, — пробормотал Тэрл. — Надеялся, слухи есть слухи, но ты ведь зря болтать не будешь? — Он заглянул в глаза Кемпли, словно рассчитывая увидеть в них хитрый огонек: кузнец слыл не только мастером своего дела, но и большим проказником. Однажды он среди ночи умудрился поднять на ноги всю деревню лишь затем, чтобы сообщить не на шутку встревоженным односельчанам, что намерен второй раз жениться и представить свою избранницу. — Где ты их видел, говоришь?
— Неподалеку от Мхового источника.
— Это ж по дороге к заставе Тулли!
— Вот и я о том же. Возвращаюсь от Артаима, белый день на дворе, гляжу, стоят прямо на холме, никого не боятся, переговариваются, в нашу сторону тесаками своими тычут.
Артаим был аолом в деревне, славившейся вкуснейшим виноградом. Она была самым большим и считалась самым богатым из всех тунов. Обитатели торпов нередко свозили на продажу свои товары именно туда, предпочитая получать взамен пусть и меньше денег, но зато быстрее, чем если бы им пришлось проделывать весь путь до Большого Вайла’туна, а тем более — до рыночной площади. Да и торговать фолдитам было куда как сподручнее со своей ровней, нежели с высокомерными, как считали они, соседями.
— Тебя самого-то заметили?
— Думаю, да. Я ведь тоже не слишком прятаться люблю. Да и за себя в случае чего смог бы постоять. Все-таки двое, не орава, как те, что по лесу бродят. Помнится, ты меня в свое время неплохо кое-чему научил. — Кемпли молодцевато подбоченился и ненароком показал Тэрлу привязанную к поясу короткую булаву на веревке. — Да только достать их можно было разве что из лука. Постояли, поглядели, подхватили тесаки и слиняли восвояси. Зрелище довольно мерзкое. До сих пор мороз по коже.
— Странно, что их было всего двое.
— Так ведь наверняка лазутчики дикарские. Они же не дураки всем скопом выходить. Хотя, конечно, если решатся, нам тут несдобровать…
— Я не про то. Мне рассказывали, что в тот же день их видели еще в нескольких местах вдоль Пограничья. Говорят, целые отряды.
Кузнец нахмурился. Он хотел было что-то возразить, но в этот момент из настигших их туч на дорогу обрушился упругий ливень, сопровождавшийся ослепительными молниями и короткими раскатами грома. Земля под копытами лошадей превратилась в грязную жижу.
— Перебирайся к нам, — отплевываясь и перекрикивая грозу, крикнул Тэрл.
— Зачем? — Кемпли уже хлестал поводьями заартачившуюся со страха кобылу. — У вас там разве кузню отстроили? То-то и оно. А у нас сейчас самая горячка.
— Горячка горячкой, да только опасно там у вас. Что ты один супротив дикарей делать-то будешь?
Кемпли только отмахнулся и погрозил кулаком медленно восстающему из-за края холма лесу. Как и все вабоны, он побаивался, но до конца не верил, что на его веку шеважа решатся переступить границы своих зеленых владений и пойдут открытой войной на Вайла’тун, где просторнее, где не скрыться за деревом, где можно сражаться как в пешем, так и в конном строю, и где, наконец, вабоны сильны не только числом, но и тем, что это их дом, который они будут защищать до последнего вздоха. В Пограничье, стараясь не говорить об этом вслух, они все же чувствовали себя захватчиками. Правда, по общеизвестной версии истории, нашедшей свое отражение в увлекательных сказах и легендах, племена шеважа появились в этих местах сравнительно недавно, сменив извечных врагов вабонов — диких зверей. И хотя выходило, что вся эта земля по праву первенства принадлежит вабонам, шеважа оказались настолько опаснее и коварнее хищников, что с некоторых пор Пограничье стало восприниматься большинством как нечто чужое и вражеское, а разбросанные по нему заставы — заложниками зловредной судьбы.
Кемпли оскалился и так звонко хлестнул по ребрам кобылы, взметнув сноп брызг, будто еще надеялся, что та успеет доставить его до дома сухим. На самом же деле и всадник, и возница уже промокли до последней нитки и могли никуда не спешить.
Обоим было не привыкать к непогоде, предшествовавшей наступлению зимних холодов, оба видели в дожде милость небес, просто иногда проявляющуюся не ко времени, но все же предпочитаемую летней жаре, а то, что сейчас ливень сопровождался треском грома и всполохами молний, лишь подзадоривало и того и другого.
— Чему быть, того не миновать! — крикнул в ответ Кемпли. — У вас вон было на роду написано пятерых шеважа в одиночку одолеть — ничего, одолели.
— Ну положим, не один я их побил, было кому за меня заступиться, но я бы тебе не советовал таким образом свою судьбу проверять. Да и будет их не пять, а раз в десять побольше. Так что рукой не маши, а подумай и перебирайся к нам. У меня, ты знаешь, бойцы отменные есть. Недавно кое-кто из старой гвардии пожаловал. В случае чего — отобьемся.
Тэрл пожалел, что сболтнул лишнего. При упоминании «старой гвардии» он заметил на мокром лице Кемпли живой интерес и был избавлен от необходимости отвечать на немой вопрос лишь тем, что они как раз достигли места, где их пути расходились: телега следовала дальше по дороге, а Тэрлу предстояло свернуть влево, на хорошо знакомую Стервецу тропинку, узкой лентой вившуюся между пашен.
Тэрлу не хотелось рассказывать первому встречному, пусть им даже и был не совсем посторонний, о нежданных гостях, постучавших к нему в дом перед самым рассветом. Тем более теперь, когда ему пришлось оставить за собой кровавый след. Еще неизвестно, узнал ли его кто-нибудь, кроме этой бестии Уллоха. Надо ж было так глупо напороться на очередную ищейку Ракли! Тэрл оглянулся, проверяя, нет ли погони. Отяжелевшие стебли высокой травы покорно гнулись под порывами ветра. Ни души. С некоторых пор Тэрл не доверял тишине и безлюдью. Так еще вчера он жил размеренной жизнью аола, а сегодня, вымокший, раненый и боящийся сказать лишнее слово, спешил домой из Вайла’туна, где по его вине погиб не только негодяй, но и несколько достойных бойцов, виноватых лишь в том, что пытались честно выполнить свой долг, не догадываясь, с кем имеют дело.
Холодный дождь приятно остужал жжение в плече. Тэрл распахнул плащ, ослабил повязку и позволил небесной воде промыть рану. Кровь не унималась. Хорошо, что деревня совсем близко. Вон уже видны три островерхие крыши, на одной из которых сидит Таффи и приветственно машет ему рукой. Ишь ведь какой прыткий сорванец вырос: ни молний, ни высоты не боится! Только и мечтает о том, чтобы сменить деревянный меч на настоящий, железный. Ох уж эти дети! Не понимают еще, что ни один меч не справится с добротно сделанной дубиной, если она, разумеется, в умелых руках. Ну да нынче пенять да выбирать не приходится: чем бы ни владеть, хоть голым кулаком, лишь бы за себя постоять.
Оживление Таффи заметили и в самой деревне, так что когда Тэрл чинно подъехал к недавно укрепленной и ставшей похожей на настоящие ворота заставы калитке, его уже встречали.
Коня под уздцы взял Струн, верный помощник Тэрла, судя по хмурому виду, до сих пор обиженный на аола за то, что тот отправился в Вайла’тун без него. Струн тоже не отличался высоким ростом и выглядел довольно худым и щуплым, однако те, кому приходилось упражняться на любом оружии в паре с ним, сразу же осознавали, насколько обманчивым бывает первое впечатление.
— С возвращением, вита Тэрл, — не обращая внимания на дождь, улыбался из-за гостеприимно распахнутой калитки Нэлс, еще летом назначенный аолом отвечать за безопасность деревни.
Его брат-близнец Гилтан по привычке обошел Стервеца слева, чтобы помочь начальнику спешиться, и первым заметил странное превращение дождевой воды в красную полоску на складках плаща.
— Вы ранены, вита Тэрл?! — воскликнул он, уже делая какие-то знаки брату. — Скорее в дом! Нэлс, зови Элету!
Струн резко потянул коня за собой, не давая Тэрлу времени выбраться из седла. Тэрл попытался сопротивляться, объясняя, что, мол, ничего страшного с ним не произошло, и в конце концов крепко приложил всех троих, однако понимания со стороны друзей так и не добился. Его доставили в главный терем деревни, расположенный в ее центре и окруженный вместе с двумя другими островерхими избами низеньким плетнем.
Оказавшись наконец на твердой земле, Тэрл вырвался из рук взволнованных помощников и первым делом подошел к стоящей неподалеку, под сенью цветущей вишни старенькой беоре, опустился на одно колено и помолился. Если бы кто-нибудь решился потревожить его в этот момент, он услышал бы едва разборчивый шепот:
— Лаирт великий и могучий, благодарю, что позволил вернуться целым и уберег от супостатов. Рана моя глубока и болезненна, но гораздо больнее у меня на сердце оттого, что пришлось скрестить оружие не с врагом, а с братьями моими, введенными извергом в заблуждение и сбитыми с пути праведного. Прошу, заступись за души их перед всесильной Квалу и не дай содеянному мною обернуться проклятием для всех вабонов. Охрани нас от лесных супостатов и, если иного не суждено, пошли нам смерть быструю и славную.
Он постоял молча, созерцая отверстие в замшелом камне беоры, куда порыв ветра, словно внемля его мольбе, занес сорванный с вишни розовый цветок, и повернулся к притихшим друзьям:
— Ну где там ваша Элета? Пусть перевязывает.
Тэрл храбрился. Потеря крови была большой, и в терем два брата ввели его под руки. На какое-то время он, вероятно, даже потерял сознание, потому что, открыв глаза, с удивлением обнаружил, что лежит на приятно сухих шкурах и смотрит в лицо склонившегося над ним Фейли. Ничего не говоря, тот поднес к его губам кружку с терпким отваром.
— Извини, но пива тебе пока не положено.
— Тэвил… — поморщился Тэрл, с трудом проглатывая маслянистую горечь и облизывая обожженные кипятком губы. Приподнявшись на здоровом локте, сел и покосился на свой голый торс. Левая рука онемела, но до сих пор не была перевязана. Место рассечения больше не кровоточило, зато теперь стало видно, что в рану можно без труда вложить палец. С отвращением отвернулся. — Как тут у вас?
— У нас-то все путем, а вот у тебя, похоже, неприятности. — Фейли откашлялся и добавил: — Из-за нас?
— Потом скажу, — заметил Тэрл приближающуюся в сопровождении Струна целительницу. — Видишь, сколько теперь из-за меня хлопот, Элета! Ты как будто не рада…
— Лежали бы вы, вита Тэрл, да помалкивали, — ответила женщина, ласковой, но сильной рукой заставляя аола опять вытянуться на шкурах. — Будете дергаться, вся моя работа пойдет насмарку. И где только вас так угораздило…
Тэрл молча наблюдал за тем, как Элета, опустившись на колени у него в изголовье, расставляет свои плетеные коробочки со снадобьями. Сперва она достала из одной несколько сухих листьев причудливо алого цвета, растерла их между пальцами и посыпала из щепотки прямо на рану. Потом осторожно приподняла крышку другой коробочки и вынула обыкновенную паутину, какую под высоким потолком терема можно раздобыть в любом количестве. Тщательно расправив, положила поверх раны.
— Любо-дорого посмотреть, — присвистнул Фейли. — Вот бы мне кто так ногу подлечил, когда я с куском стрелы по лесу шлялся.
— Грех тебе жаловаться, — сказал кто-то из глубины помещения, и Тэрл, скосив в его сторону взгляд, узнал кивнувшего ему Мадлоха. — Забыл, как тебя тот мальчишка в два счета выходил? Хейзит, кажется.
— Выходить-то выходил, а вот как дождь ливанул, так снова дергать стало.
Элета тем временем туго перетягивала рану широкой льняной повязкой и накладывала кожаные жгуты. Спокойная и строгая, она выглядела совсем не старой женщиной, можно даже сказать красивой, с гладкой кожей и не знавшими седины волосами, заплетенными в длинную косу. При этом она точно так же исцеляла своими порошками и примочками еще покойных родителей Тэрла, когда сам он по малости даже не помышлял о судьбе виггера. Сколько же ей теперь зим? Пятьдесят? Семьдесят?
— А сейчас, вита Тэрл, вам нужно как следует поспать, — сказала она, подбирая коробочки и вставая. — И накрой его чем-нибудь потеплее, Струн. Скоро у него может начаться жар, но это только к лучшему. А вы все что на меня смотрите? Идите заниматься своими делами и не мешайте раненому.
Когда она вышла, Тэрл снова приподнялся на локте и самодовольно хихикнул:
— Вот чего нам всем не хватает, так это женской ласки. Фейли, ты взял деньги?
Он имел в виду пропавший с шеи мешочек.
— Они у Мадлоха. Мы тебе очень признательны, Тэрл.
— Не будь тебя, сегодня вам некого было бы благодарить, — заговорщицки прищурился раненый. — Так что давайте забудем про это. Лучше поговорим о другом. Здесь все свои?
Струн подтолкнул к выходу затесавшегося среди взрослых Таффи. Мальчуган, вздыхая, покорно поплелся на улицу.
Перехватив вопросительный взгляд Тэрла, Фейли пожал плечами:
— Харлин тоже занемог, и Элета, как водится, рекомендовала ему крепкий сон. В отличие от тебя из него больной получился послушный.
— А мне почему-то кажется, что он заснул специально, боясь услышать дурные вести, — подбросил полено в горевший посреди помещения очаг Мадлох.
— Тебе удалось заглянуть на пепелище? — Фейли присел на край шкуры.
— А разве так порезаться можно где-нибудь еще? — усмехнулся в ответ Тэрл и в двух словах рассказал о произошедшей стычке. — Хотя первыми начал этот ублюдок Уллох, боюсь, теперь это вряд ли кому докажешь. Так что, если меня заметили и узнали, здесь вам оставаться надолго тоже не безопасно. Как только Ракли доложат о гибели его ищеек, он пришлет сюда не один десяток мергов, да еще и сверов в придачу.
Фейли и Мадлох переглянулись, но промолчали. Тэрл догадывался, о чем оба думают: о том, что им некуда больше идти, разве что снова податься в Пограничье, где у Ракли и его приспешников нет стольких осведомителей, но где рыщут многочисленные племена рыжих дикарей, которым осведомители не требуются, — они просто набрасываются на тебя и превращают в окровавленную кучу парного мяса.
— Пожалуй, нам лучше подождать их здесь, — покачал головой Фейли. — Как ты любишь говорить: «Тун — не Вайла’тун»?
— Раньше я хоть понимал, откуда ветер дует, — вздохнул Тэрл и непроизвольно зевнул. — И мог предвидеть последующие шаги Ракли и его подручных. А теперь я даже не знаю, чего ожидать. Где это видано, чтобы среди бела дня сжигали дома ни в чем не повинных людей! Они там что, может быть, и пожарные отряды расформировали?
— Похоже на то, — буркнул Мадлох, отходя к окну и следя за улицей. — Раньше, помнится, быть пожаротушителем считалось почетно, но с тех пор я уже забыл, как звенели их бубенцы.
— Если бы тебя сейчас услышал Ракли, он бы сказал, что это потому, что угрозы пожара больше не существует.
— Пускай он расскажет об этом Харлину… Как ты считаешь, можно будет пробраться в подпол его сгоревшего дома?
— Это еще зачем?!
— У Харлина там кое-что осталось ценное, — неопределенно ответил Фейли, и Тэрлу показалось, что старый друг зачем-то таится от него. Вслух же он заметил:
— Я бы предпочел туда больше не соваться. С меня одной потасовки вполне достаточно.
— Не припомню, вита Тэрл, чтобы вы отказывались от доброй схватки, — улыбнулся прислушивавшийся к их разговору Струн. — Если хотите, я сам туда наведаюсь и все разнюхаю. Меня там никто все равно не знает.
Собеседники взглянули на него так, что он прикусил язык и больше не напрашивался.
Струн не отличался военной хитростью и предпочитал как лучший ученик Тэрла доверять своим недюжинным навыкам единоборца, однако сейчас ситуация явно требовала неочевидных решений. А уж в этом с собравшимися здесь сотоварищами он бы тягаться не стал. Для него каждый из них был живой легендой, правда, далеко не такой, что передается из уст в уста. Если завтра они погибнут, едва ли кто превратит память о них в очередной культ очередных героев.
Взять хотя бы Фейли. Служил в молодости под началом Тэрла, не раз стоял с ним спина к спине, отбиваясь от превосходящих их сил шеважа, однажды буквально спас ему жизнь, за что сам поплатился и был отослан Ракли на далекую заставу. Тогда же Тэрл вынужденно вернулся в родную деревню, был избран аолом и занялся тем, чем занимался до сих пор, — в перерывах между работой на пахоте и в тайне от других делал из миролюбивых односельчан заправских бойцов, способных при необходимости постоять за родной тун. В отличие от остальных эльгяр, изредка возвращавшихся в Вайла’тун для передышки и долгожданной встречи с семьей, Фейли сидел на заставе Граки безвылазно, и до окружения Тэрла доходили только разрозненные слухи о его подвигах в Пограничье. Будучи мастером боя на двуручных мечах, он по каким-то причинам утаил свое искусство и предпочел числиться среди арбалетчиков, но и там умудрился превзойти многих опытных виггеров в меткости и скорости стрельбы. Говорили, что однажды, воспользовавшись затишьем, он вызвался сходить на вылазку и, получив разрешение Граки, у которого служил личным помощником, столкнулся с тремя лазутчиками шеважа. Пока те выхватывали стрелы и натягивали луки, он на глазах у потрясенных товарищей, не успевших даже испугаться, уложил всех троих выстрелами из арбалета, причем во всех случаях попал точно в кадык противнику — единственное место, не защищенное даже самыми изощренными доспехами. Когда же его спросили, как ему удалось справиться с тугой тетивой, для натяжения которой обычно требовался целый сложный механизм, он признался, что в момент опасности просто забыл о нем.
Что касается Мадлоха, то он как раз прирожденный арбалетчик, хотя и родился, говорят, рыбаком. Строит из себя брюзгливого паникера, вечно всем недовольного и сварливого. Однако Струну приходилось видеть его в деле, когда от быстроты и точности единственного выстрела зависела жизнь, и выяснялось, что под одной личиной скрываются два разных человека. Мадлох мрачнел, серьезнел, черты его лица приобретали каменную твердость, он даже как будто становился выше ростом и шире в плечах, а руки его переставали нервно дрожать и срастались с излюбленным оружием. Когда же опасность миновала, Мадлох на глазах снова куксился и превращался в изнеженного ребенка, которому все не нравится, все его раздражает. Переход из одного состояния в противоположное давался ему настолько легко, что никто толком не понимал, каков же он на самом деле. В этом смысле Струн полагался на мнение Тэрла, а Тэрл категорично заявлял, что Мадлох — не просто лучший стрелок Торлона, он — искуснейший из виггеров, если подразумевать под этим не только силу и отвагу, но и определенный склад ума.
Чего уж там говорить о самом Тэрле, ставшем после вынужденного возвращения в деревню настоящим ее старостой, на которого односельчане — и Струн в их числе — молились, быть может, даже еще более пылко, нежели на беору прославленного Лаирта. В отличие от легендарного героя, тоже по происхождению фолдита, ушедшего из этих мест по первому зову Дули, Тэрл был своим, понятным, земным, начисто лишенным присущей людям его чина спеси, горделивости и позерства. Что тем более свойственно вабонам малорослым, желающим показать всем и вся, что они тоже кое-чего стоят. Не будучи великаном, Струн мог судить об этом по самому себе. Ему был особо памятен день их первой встречи, когда он вместе с остальными жителями туна пришел на площадь перед теремом познакомиться с новоприбывшим бойцом из гвардии самого Ракли, бойцом, которого прочили в новые аолы на смену недавно почившему, приходившемуся ему дядей. Струн по молодости считал, что столь ответственный титул должен не передаваться по наследству, а заслуживаться и прежде всего — долгой и праведной жизнью в туне, а не в каком-то там замке или Пограничье.
Тэрл приехал в деревню накануне ночью и до утра отсыпался, так что те, кто не был знаком с ним заранее, терялись в догадках относительно того, каков он с виду, тогда как старики только знай себе пересмеивались да перешептывались. Вероятно, они же пустили слух, будто Тэрл — настоящий гигант, не подошедший Ракли именно потому, что его было видно издалека даже за макушками деревьев. Поскольку время шло, а из терема никто не выходил, собравшиеся на площади стали волноваться. Посланный на всякий случай проверить, все ли в порядке, Кемпли, могучий кузнец, лишь недавно остепенившийся и даже перебравшийся в отдельный торп, а тогда задиристый и бесшабашный, вернулся ни с чем. Терем был пуст. Толпа недовольно загудела. Бросились шарить по избам. Никого. Так бы и проискали до ночи, если бы кто-то не сообразил заглянуть на пашню. А там — чудо чудное! Ходит себе по полю одна-одинешенька лошадь, а за ней плуг тащится, да так тащится, что земля в обе стороны бурунами раскрывается, будто по маслу ножом кто полосует. И, только присмотревшись, поняли удивленные фолдиты, что на плуг могучим плечом налегает маленький человечек с длиннющими руками. На дворе жара, солнце палит нещадно, а он знай себе ковыляет через кочки да весело посвистывает, помогая и лошади, и плугу. Заметил односельчан, остановился, помахал рукой: мол, давайте, присоединяйтесь. Оказалось, он за утро вспахал самый трудный участок поля, до которого у них все никак руки не доходили. Так в работе и познакомились.
Правда, Струн с Кемпли и здесь не сразу присоединились к тем, кому новый аол пришелся ко двору. Что земли не боится — хорошо, так ведь на том и стоим. Маловато будет. Решили проверить, что он еще умеет. Думали под кровом ночи напасть да бока для острастки намять, но Кемпли в конце концов от этого замысла отказался — жалко ему стало, карлик все-таки. А тут как раз оказия подвернулась: Артаим, аол самого большого из окрестных тунов, созывал сходку, и Тэрл был вынужден, отложив дела и оседлав Зорьку, двинуться в путь. С собой, как ни странно, он захватил не кого-нибудь, а Струна и братьев-близнецов Нэлса и Гилтана. Кемпли на прощание попросил Струна попотчевать Тэрла тумаками и от себя тоже. Братья знали о готовящемся и нисколько не возражали против того, чтобы проверить бывшего виггера на прочность, однако отговорили Струна нападать на своего предводителя по дороге на сходку: убивать его они, разумеется, не собирались, но если не испугается, еще выдаст, того и гляди, Артаиму, конфуз получится. Зато уж на обратном пути Струн, перемигнувшись с братьями, взял Зорьку под уздцы и предложил Тэрлу спешиться.
О том, что было дальше, Струну до сих пор, по прошествии стольких зим, вспоминалось со стыдом. Трое крепких парней долго выплевывали и отряхивали грязь, опасливо косясь на улыбающегося карлика. Вместо того чтобы выставить на всеобщее посмешище за неумение совладать с одним-единственным противником, а то и с позором прогнать из деревни как преступников, он неожиданно похвалил их за смелость и предложил в свободные от работы на поле минуты преподать им несколько уроков того, что он назвал «правильной дракой». «Несколько уроков» затянулись и превратились в любимое времяпрепровождение не только для Струна, близнецов и сознавшегося в своей причастности к провалившемуся заговору Кемпли, но и для большинства их односельчан, которым всегда хотелось уметь противостоять чванливым виггерам, не говоря уж о еще более близких соседях — шеважа. С точки зрения фолдита, извечно предпочитавшего добрый плуг самому острому мечу, Тэрл обладал поразительными навыками боя как с одним, так и с несколькими противниками одновременно, причем не только с оружием, но и голыми руками.
Где и когда он успел набраться всех этих прыжков, подсечек, обманных ударов, коварных заломов и прочих хитростей, от которых и у многочисленных учеников в прямом смысле слова голова шла кругом, для всех оставалось тайной. Правда, учил Тэрл настолько доходчиво, что у Струна особенно поначалу возникало ощущение, будто ничего сложного в движениях нет — повторяй поточнее, и все само собой получится. Только со временем становилось понятно, что простота Тэрла — это тоже своеобразная хитрость: чем увереннее становились действия Струна, чувствовавшего, что он вот-вот догонит, а то и превзойдет своего наставника, тем удивительней было обнаруживать, что Тэрл словно ускользает, становится быстрее, резче, изворотливее, не сильно, чуть-чуть, но ровно настолько, чтобы в конечном итоге выходить из поединка победителем. Судя по разговорам, то же самое происходило и с другими учениками, среди которых со временем появилось даже несколько женщин.
Примечательно, что с их приходом слухи о несвойственных фолдитам занятиях боевым ремеслом не просочились в другие туны. Не потому, что Струн с друзьями тщательно помалкивали, они просто не считали нужным никому об этом рассказывать. Так, на всякий случай. Даже Кемпли, перебравшись с умножающимся семейством в отдельный торп, исправно продолжал хранить молчание. Единственное, чего не хватало Струну, так это применить полученный опыт в повседневной жизни. Как фолдит, знающий землю и умеющий ходить за плугом, он не допускался до ратных походов виггеров в Пограничье, а шеважа до сих пор оттуда не показывали даже носа. Из односельчан Струн по-прежнему не мог победить одного только Тэрла и теперь, с появлением Фейли и Мадлоха, втайне надеялся на то, что у него еще будет время проверить на них свои силы.
— Думаю, что в подпол нашего друга люди Ракли пролезут раньше нас, — нарушил затянувшееся молчание Тэрл, поудобнее устраиваясь на шкурах и прикрывая глаза. — Насколько я видел, бревна там уже почти растащили, так что осталось разгрести завалы остывшего пепла. Если захотят, могут справиться меньше чем за день. — Да, — продолжал он, заворачивая на себя край шкуры. — Элета оказалась права: что-то меня знобить начинает.
— Может, тебе еще чего-нибудь горяченького выпить? — предложил Фейли.
— Нет уж. — Тэрл был бледен, но старался улыбаться. — Пива ты мне не даешь, а микстур с меня хватит. Так о чем мы говорили?
— О том, что вам действительно лучше отдохнуть и поспать, — вмешался Струн, поглядывая на собравшихся и ища у них поддержку. Нэлс и Гилтан дружно закивали, Мадлох продолжал смотреть в окно на не унимавшийся дождь, а Фейли, казалось, погрузился в невеселые раздумья и ничего вокруг не замечал. — Вита Тэрл, если не думаете о себе, подумайте о туне. Вы потеряли слишком много крови, а нам вы нужны здоровым и сильным. Кто знает, что задумали шеважа…
— Благодарю, что напомнил, — продолжая кутаться в шкуру, раненый приподнялся на локте. Его воспаленный взгляд был напряжен и подслеповат. — Повстречался я тут с Кемпли. Говорит, видел тут давеча дикарей. Возле самого Мхового источника. Двое их вроде бы было. Лазутчики, похоже.
Фейли слушал не прерывая. Струн оглянулся на братьев и кивнул. Гилтан быстро вышел из терема. Нэлс на всякий случай приблизился к двери и встал к ней боком, положив заскорузлую ладонь на рукоять меча. Мадлох неприязненно поморщился, но промолчал.
— Это дурные вести, — продолжал Тэрл. — Я предложил Кемпли покинуть хотя бы на время торп и присоединиться к нам, но он отказался. Надеюсь, еще передумает. Если бы он один их видел, еще полбеды. Так пока я в Вайла’тун мотался, выяснил, что, по слухам, в тот же день шеважа заметили и в других местах вдоль Пограничья. Причем не двух-трех, как Кемпли, целые отряды. Что-то там явно затевается… — Он запнулся, лоб его покрылся испариной.
— Струн прав, — заметил Фейли, заботливо помогая другу снова лечь. — Тебе лучше всего об этом пока не думать, а отоспаться. Хорошо, если окажется, что у людей Ракли клинки не были ничем отравлены. С них станется. А об обороне туна мы как-нибудь позаботимся — не впервой.
Тэрл настолько ослаб, что ему даже не пришлось изображать покорность. Подмигнув Фейли, он закрыл глаза и в мгновение ока провалился в беспокойный сон. Ему снилось то искаженное ненавистью лицо Уллоха, до которого он, сколько ни старался, никак не мог дотянуться дубинкой, то почему-то голая спина Ракли, не желавшего поворачиваться на его отчаянные крики, то барахтающаяся в кровавой грязи Зорька, у которой была сломана вовсе не нога, а непропорционально длинная шея. Потом он увидел себя со стороны, увидел таким, каким, вероятно, видели его окружающие, маленьким, смешным, пытающимся всем и каждому доказать свою заурядность. Которую многие воспринимали как исключительность. В чем он, к вящему своему стыду, никого не спешил разуверять. Ему привиделся кузнечный горн, из которого мокрый от пота Кемпли длинными щипцами вытаскивал и клал на наковальню заготовку будущего меча. Тэрл был уверен, что меч этот предназначается именно для него, однако, стоило ему дождаться, когда лезвие остынет, и попытаться поднять его обеими руками, он к ужасу своему не смог этого сделать.
Наблюдавший за ним кузнец вытирал грязной рукой лоб и трясся в беззвучном смехе…